00:58 

12. Whistling Rufus.

vse_krome_smerti
Вы звери, господа! (с)






Крупный план: босые ноги разбрызгивают лужу на мостовой. Яркое солнце.

Средний план:
Мальчишка-газетчик бежит по улице – штаны не по росту, подтяжки, чумазая рожица под шлюпяком картуза, ворох газет под мышкой.

«- Кошмаррные новости! Взрыв в Екатеринбурге! Вырван глаз! Политическое брожение в Турции!»

Из пролетки на углу пассажир посылает с ногтя щелчком копейку, мальчик протягивает свежий номер, шелест газетного разворота:

«В Верх-Исетском заводе, в доме женского врача взорвалась бомба, собираемая квартирантом юношей Поповым.
- Для кого ты приготовлял ее?
- Для вас, - ответил Попов на вопрос полиции.
На месте взрыва найден склад взрывчатых веществ, принадлежности для изготовления бомб, много анархической литературы. Попов тяжело ранен. Ему оторвало руку, изуродовало лицо и вырвало глаз»

Мальчишка вприпрыжку - дальше. Баба в косынке моет окно в первом этаже, расклейщик афиш мажет клеем тумбу, пляшет капризный рысачок в частных дрожках, дамы в парке качают белыми перьями. В церкви за чугунной витой оградой прохладно звонят…

- Акробатические танцы госпожи Сахарет в открытом театре «Эрмитаж»! Мадам в неглиже, публика в ажитации! Восстание в Мексике подавлено! Массовые аресты и расстрелы! В Черной слободе под полом бани найден скелет с пулей во лбу! Последние известия! Заграничная жизнь! Конгресс трезвенников! Голос! Утро! Русское слово! Сеансы медиума мадмазель Беттины! Суровая гибель героя на посте! Польские инсургенты среди нас! Разгромлена кондитерская Вшибишевского, мыловаренная фабрика Кшипшилюцкого, бакалея пана Клюквы! Полиция не препятствует!

- Булка по восемь копеек, вместо пяти… - жалуется баба бабе.

- Будет по десять! – пугает баба бабу.

Баб заслоняет тугопузая водовозная бочка, запряженная пегой клячей.

+ + +

… Шлепок мокрой тряпки по скобленым доскам.
Женская спина, из-под платка – коса, завязанная бечевкой. Поломойка широко возит тряпкой по полу.
Ручейки грязной воды обтекают таз.
На половицах – четвертками – сквозь оконную раму – городское солнце.

Ведро с чистой водой на табурете. Дровяная плита с закопченной кастрюлей. Крышка с продетой в ушко пробкой. Сковорода с остывшими сырниками. На столе – керосиновая лампа, несколько вареных «в мундире» картошек, изрезанная темная доска, бутылка с постным маслом.
Над плитой – связка луковиц. Рыночная картинка «Котъ Астраханский».
Часы-ходики с оторванной гирькой. Стрелки не хватает.

Девушка разгибается, выжимает тряпку в таз.

Ей не больше восемнадцати на вид, русая, конопушки, нос-уточкой, мордовские скулы, локоть замаран мукой, сама плотная, как репка, в ситцевом платье-мешке с лямками поверх блузки «в горох».
Подол подоткнут, розовеют крепкие икры, босые стопы.

По мокрому полу змеиный легкий свет, волнистое смутное отражение. Малахитовый отсвет цветного стекла.

Треснувшее с чернетью зеркало рукомойника, в нем видно изголовье кровати с чугунными шарами, подоконник с проращенными в черепках перышками зеленого лука, икона Иверской Богоматери, обрамленная пыльным белым полотенцем с красной вышивкой, за оклад заткнута сухая верба, стоят сухие «съеденные» с одного боку просфорки.

На смятой подушке – взлохмаченная голова, заскорузлый бинт, остатки светлых кудрей.
Человек лежит ничком, уткнувшись в голый согнутый локоть.
Медленно поднимает голову, промаргивается.
Это Януш Каминский-Белга.
В нем уже нет ничего «архангельского» - под глазами синяки, скулы выступили, он кажется старше и жестче.

Девушка прошлепала босыми ступнями. Скрипнула дверь, длинно выплеснула воду из таза на черную лестницу.

Вернулась.

- Проснулся? Я молока погрела. Будешь?

- Нет. Где штаны?

- Опять двадцать пять, – вздохнула девушка. – Сказано тебе, сохнут.

- Ты что их каждый день стираешь?

- Ага… - русая взяла со сковородки сырник, зажевала. – Так оно спокойнее.

Януш сел, набросил на пояс лоскутное одеяло. Подпер голову кулаками.

- Как тебя… Я все забываю. Голова гудит.

- Степанида я. Стеша. – хозяйка порылась в ящике с надписью «колониальный товаръ», вытащила ножницы, пощелкала.

- Давай-ка. Голову наклони.

Присела на край постели, разрезала бинты, отмочила марлей спекшиеся колтуны.

- Плохо дело, все слиплось. А тут шрамы будут – Стеша постелила на подушку газету на развороте – Оболваню я тебя, вот что. Сосед бритву одолжил. Сиди смирно, я намылю. Сейчас, сейчас, красоту отчикаем.

- Снявши голову, по волосам не плачут, - улыбнулся Януш.

С каждым щелчком ножниц на газетный лист падало завитками мелкое тусклое золотце.

Стеша доскоблила затылок Януша, ополоснула ножницы и бритву в миске.

Каминский хлопнул ладонью по загривку.

- Холодно. И голове легко. Стеша… Спасибо тебе. Но мне в город идти надо, я же тебе говорил. Верни штаны, хоть мокрые.

Попытался встать, но охнул и оперся на скрипучее изголовье койки.

- Не надо тебе никуда, – отозвалась Стеша, - Сиди, коль Бог убил. Ты ж на лестнице свалишься.

- Ты не понимаешь. Хороший человек погиб. Дядя Яша… Мне доложить надо. А то выходит, что я дезертир.

За окном гулко протопали подошвы по мостовой, взвизгнула женщина, громко и сочно разбилось стекло.

- Поляков с утра грабят, - равнодушно сказала Стеша, - лавки закрытые. Ихний костел на Грузинах побили, стекла цветные, я видела… Ты ведь давно лежишь, ничего не знаешь.
Зря я тебя что ли с кладбища на горбу тащила? Извозчику гривенник дала, чтобы молчал.

Януш поморгал, на скобленом бритвой черепе четко выделялись шрамы – печеночной коркой, он покосился на Степаниду и на остановившиеся увечные ходики.

- Вот я спросить хотел,… Что ты на кладбище делала?

- Прибиралась. Работа у меня такая: подмести, памятник протереть, цветочки посадить. Мертвые, что малые, за ними присмотр нужен, вот меня родственники и нанимают. Я у них вроде нянечки. Слежу, чтобы из кроваток не выпали, знаешь, как в приютах детям на кроватки решетки ставят, так и на могилах ограды…

- И что же, выпадают? – Януш решил, что Степанида шутит.

- Ну да-а.… Как зубы. Или из гнезда. Вот ты, например, – девушка не улыбалась.

- Что же ты в полицию не пошла? Не сказала про меня. Может я вор?

- А на что мне полиция… Одна с ними, чертями, морока. О прошлом годе взяли меня в свидетели, у студента сверху обыск был, ночью подняли. Особой меня называли, пачпорт требовали. По тебе и так видно, что и гнутого гвоздя не украдешь. Я одного вора знала. Воры хитрые, на лихачах ездят и под большим пальцем у них всегда во-от такая загибина. Я по руке гадаю.

Снова зазвенело стекло. Януш наконец поднялся и тяжело оперся кулаком на подоконник – крупная спина полностью заслонила окно, свободной рукой он прихватил на пояснице слишком свободные солдатские подштанники.

На мостовой весело блестели осколки высаженной витрины, моталась на цепках вывеска «Парфюмерiя Бронислава Смолярека», с рекламной зефирной дамой, державшей в пальчиках букет. В витрине копошились жуковатые черные люди, остальные стояли и смотрели, бабы искали пудру, мужчины обнюхивали флаконы, что-то отбрасывали, что-то хлебали.
Другие били в кровь ногами орущего приказчика в разорванном жилете.
Толпа человек в двадцать просто стояла и смотрела. Многие держали бумажные портретики Императора.
Конный казак в конце улицы зевнул. Лошадь его сонно переступила и охлестнулась хвостом.

Стеша припала щекой к плечу Януша, выглянула.

- Громилы… «Персидскую сирень» пьют.

- Погоди, Стеша, зачем поляков?

- Не знаю. В газетах пропечатали – враги, бить их надо… Так нижний сосед говорит. Он грамотный, тараканий морильщик… А слева у нас живет мет-ран-паж с женой. Такая его фамилия. Ребенок от крупа помер. Теперь они моську завели. Кудлатую. Лает по утрам.

- Это не фамилия, Стеша… Он по типографскому делу служит.

- Типо - графскому? – протянула Стеша - Та нет. Он Иванов Павел, фамилия такая.

Приказчик затих, откинулась окровавленная голова.
Толпа расходилась.
Януш сжал кулак.

- Что ж их терпят… гады…

- А которые с патретами, тех не трогают.

Стеша обулась, вздела на голову платок. Обернулась.

- Я к керосинщику… Ты никуда не выходи. Сырнички ешь.
- Не надо.
- Меня не тронут. Я здешняя.
- ответила Стеша и закрыла дверь.

Пара картинок вкривь и вкось вырезанных из газет, отклеились и шуркнули по полу на сквозняке.

Януш немного подождал, побарабанил пальцами по подоконнику. Доковылял до веревки со стиркой, сорвал штаны и рубаху. Повязка на животе и груди твердо и мокро промокла коричневым сукровичным потеком.

Он кое-как оделся в сырое, запахнул полы куртки, нахлобучил картуз, нашарил сапоги. Хватаясь за ободранные стены, вышел в коридор, и стал спускаться, налегая на перила.

Квадратный двор, кусок неба, перерезанный веревками, поленница со спящими кошками, женщина крошит щавель на чурбаке. Арка. Ворота двора.

Януш с усилием открыл створу. Глухо и ржаво заскрипели воротные петли.

Круглым оранжевым шумом лип и ясеней из-за глухой приютской стены, цокотом подков, шарканьем подошв, деревянным вороньим карком ударила в лицо улица.

+ + +

Средний план. Проломный переулок, 17. апартамент нумер 3. Дом, где некогда снимал комнату филер Яков Маслов.

Настоящая трущоба.
Длинный полутемный коридор, облупившаяся штукатурка, двери, двери, двери, крючки с барахлом, тазы, в конце коридора – просвет в кухонном чаду, в дыму у плит мелькают женские фигуры, нелепые, как кули. Ситцевые косынки, голые локти в тесте и мыльной пене. Мальчик лет пяти ползает под ногами у взрослых, лупит об пол головой деревянного солдата, стоит ор и кутерьма, шипит и плюется блинное масло на сковороде.

У распахнутой двери третьего нумера стоит руки-в боки мадам Зуева, хозяйка съемной берлоги. Дама с претензиями – в черном вороньем платье «с турнюром» (платью лет пятьдесят, куплено на барахолке, рваная зеленая шаль на плечах и того же колера болотные перчатки с продранными пальцами. От возмущения мадам багрова, трясутся жирные шейные складки над дешевой «камеей» на бархотке.

- А я тебе сказала, курва ты рублевая, чтоб сейчас вон! Нечего тебе там складываться, в рваных чулках сюда пришла, так на панель босиком вернешься, лахудра!

В каморе окном на двор, среди разбросанных дешевых книжек, тряпья, ломаной мебели топчется в одном полотняном корсете незашнурованном на спине и коричневой юбке зареванная девушка лет двадцати, в руках у нее ворох носильных тряпок – мужские кальсоны, блузка, подтяжки, рубаха. На растерзанной кровати – поперхнулся скомканной ветошью, коробкой для рукоделия, газетами кожаный баул.
Соседние двери приоткрываются – в коридор выглядывают любопытные серые лица – помятые, опухшие, жадные.
Скандал в разгаре.
Мадам Зуева ворвалась в комнату и стала выдирать тряпки из рук девушки.

- Отдай, отдай, дрянь! В счет просрочки! Третью неделю тебя, блядь, терплю. Рыбу на керосинке жарит, провоняла тут, давалка рваная!

Девушка истошно кричит, тянет на себя кальсоны, пытается укусить Зуеву, растрепался валик ее белокурых волос кое-как уложенных щипцами-плойкой по картинке с конфетной коробки.

Жильцы загудели. Мальчик монотонно долбил деревяшкой о плинтус.

По замусоренным елочкам паркета – вкрадчивая поступь черно-белых щегольских штиблет.
Цокает модная тросточка.
Шевелятся клетчатые отутюженные брючины.

Журналист Поланский зажал папиросу передними зубами, подкоптил дымком усики, заправил большой палец в кармашек жилета и оперся плечом на косяк двери.

Зуева закатила девушке наотмашь пощечину – на щеке – след пятерни, треснули надвое растянутые в драке кальсоны, девушка ударилась спиной о комод, облепленный газетными вырезками, из лифа выскочила полная грудь.

- Виноват, помешал. Мадам Маслова здесь проживает?… - кашлянув, спросил Поланский и стряхнул пепел на пол. – Дело до нее официяльное, я бы выразился.

Хозяйка оглянулась, оценила с иголочки костюм, барские повадки, расплылась в мыльной улыбке, поправила перекошенную камею на вислой груди под черным кружевцем.

- Нету таких, ошиблись…

Она деликатно выдавила Поланского из комнаты, захлопнула дверь и приперла лошадиным задом.
Глухо слышались из за двери всхлипывания девушки.

Журналист пролистал блокнотик:
- Маслов Яков тут квартировал?

- Тут…

- При нем барышня имелась… Где же… Ага. Вот. Маня?

- Какая же она мадам Маслова – фыркнула хозяйка – так, шалава, мостовые утюжила, неплательщики они. Яшка-подлец, пятый год квартирует и все должал, а тут привел гулящую, так и вовсе бросил. А она же – брюхатая, по утрам тошнится в ватере, а я женщина честная, у меня комнаты приличные, разврату не терпим. Она рыбу на керосинке…

Поланский выпятил нижнюю губу, взглянул на мадам.

- С кем имею?

- Зуева… Вера Потаповна. Муж покойник, офицер Чупятов-Зуев, знаете?… Так вы до Маньки? И Маслова знаете? Мошенник он, шкура! Вы из полиции?

- Оччень рад. Потрудитесь не загромождать! И запомните, дорогая. Никаких «Манек». Ма-ри-я. Никакого «Яшки». Яков Маслов – герой. Городского… А быть может и имперского масштаба! Возможно посмертное высочайшее награждение! Газет не читаете? Национальную гордость оскорблять, я бы выразился? Да я вас за трепотню по судам-с!

Мадам Зуева осела, как сугроб, прихватила Поланского за рукав.

- Верьте совести, Христом Богом! Я ее, как родную дочь…

- Отлично, мамаша, я бы выразился. Тут у вас амбрэ такое, что не дыхнуть. Чтобы сейчас мне Марию умыли, одели, собрали и ко мне в экипаж. Вы об ней еще услышите. И не дай Вам, Бог, если жалоба!

- Христом Богом! – мадам Зуева прижала обе перчатки к горлу, закивала.

- Мигом все обделаю!

… Маня сидела на кровати, злая, оборванная, тащила из кучи барахла кофту, неловко натянула на веснушчатые плечи. Слезы размазались грязью.
Зуева влезла в комнату, повела носом, как мышь.
Растянула рот щелью, пошевелила пальцами, потащила из рукава обсморканный платок:

- Манечка… Утритесь. Глазоньки ссаные... И щечка болит, да? Надо капустный лист приложить, сырость красноту оттянет, я принесу.

- Да пошла ты, сука! – буркнула Маня, и платок оттолкнула.

Пуговицы на блузке она застегнула через одну вкривь и вкось.
Как из незащипанного пирога начинка, торчало из прорех жалкое бельецо.

- Там до вас господин интерес имеет! Значительный! – Зуева понизила голос – вроде как штатский.

- Опять ты за старое? Сказала тебе, не пойду! Хватит, находилась. Еще и на тебя, каргу, горбатиться.

Зуева побледнела, сама утерлась и шумно высморкалась в пятерню (платок жалела)
Зашипела:
- Молчи, дура чертова! Пережито забыто, мало ли что я пошутила, слышишь? Ничего я от тебя не хотела эдакого. Думала, тебе это ремесло привычное, так хорошо выйдет: тебе жилье, а мне законный прОцент!

Воровски ловко мадам Зуева сгребла бельишко и мелочишку, застегнула распухший баул.

- Ну во-от… - полезла перестегивать пуговицы, сбрызнула Маню из флакона, поправила растрепанные волосы… - не реви! И на твоей улице дождик выпал…

- Кому до меня дело? – угрюмо отпихиваясь от добродетельницы, спросила Маня.

- Важный гусь! Сразу видно – человек большой. Ты это… Маня, пойми. Яша герой…

- Как герой? Он же бросил?

- Помер он, Маня. Не вернется. Господин сказал «посмертно наградят», – сложив губы куриной попкой, ответила Зуева.- То-то газеты расшумелись…Я думала уж не про нашего Маслова. Мало ли таких. Поляки, говорят, убили. Ты теперь вроде как вдовица, хоть и не венчанная, будешь в дамах ходить… Глядишь и выплатят, не забудут… Ну куда тебе с твоими месяцами работать…

Маня сидела, как кукла. Тяжело закрыла глаза.

Зуева плюхнула ей на колени баул, пришпилила к взбитым локонам замызганную шляпку.

Толкнула дверь:

- Просю!


Журналист вошел в комнату, приказал Зуевой

- Кискабрысь!

Мадам вымелась вон, поддев юбки.

Журналист поддел набалдашником трости подбородок Мани. Та безвольно запрокинула голову.

- Глаза серые, рост средний, пухлявая девчурка, прекрасно. Сколько тебе лет, я бы выразился, кубышечка?

- Стописят. – ответила Маня.

- Паспорт есть?

- Потеряла.

- Ай, как плохо… Ну, ничего, новый выправим. Позволь, я бы выразился, соболезнование. Отличный был человек Яков Семенович. Значит так, Манечка, я тебя забираю моментально, в номерах «Гавана» будешь жить на Среднем проспекте, две комнаты, ванна, завтраки-обеды-ужины. Оденем от лобка до лобика от Деларю, как картинку. Надо сводить тебя в фотографию. И еще. – Непременно доктора.

Поланский придирчиво провел пальцем по подоконнику, хмыкнул, но все же присел, скрестив короткие ножки.

Маня бессмысленно смотрела в зеркало над умывальником, забрызганное мыльными кляксами.

По тусклому зеркальному полотну ползла муха.

- Яшу убили?

- Героически погиб, я бы выразился. Да вот, сама смотри – Поланский развернул перед ней газету – с первой полосы скалился измененный до неузнаваемости ретушерами Маслов в траурной раме. И нос прямой, греческий. И подбородок башмаком. И взгляд глупый и бравый.

- Главное, ты мне по дороге расскажешь, если будет неавантажно, исправим. Как оказалась в бедственном… Где росла? Ты из Витебска?

- Да… За городом. Батя на железной дороге стрелочник…

- Дивно. Детство в сельской местности. Поросячья радость жития, крапивные щи с яйцом. Ванька-а! Овцы в картохи побегли! Мама-папа, родительская суббота. Публика пастораль любит. Ну, присочиним, там, как встретились, как слюбились. Ты на каком месяце?

- Четвертый пошел… Хотела стравить. Бабка дорого просит.

- Ну, милая, грешно, я бы выразился. Ты носишь не щенка паршивого, а дитя нации. С ним нужно быть вежливой. Да, кстати.

Поланский заговорил в нос, подошел ближе, навис, походя ущипнул Маню за голую грудь.

- Я отвезу тебя в «Гавану», а потом приеду, вечером. Мы подружимся, Маня. Я тебя всему научу, что говорить, как плакать, с генеральшами тебя познакомлю. Ты только будь послушной.

Маня отстранилась, стиснула губы.

Поланский резко распахнул дверь – стукнул по лбу прильнувшую снаружи Зуеву, та охнула и залебезила:

- Что, неласкова! Говорю вам – глупа, как плотва! Себя не держит!

- Не ваше дело. Вы брали у нее что нибудь?

- Одалживалась… По дружески. Пудру забрала, ботики, горжетку из кошечки... Поносить на воскресение.

- Вернуть все до нитки, я бы выразился!

… Маня припала изнутри к двери, слушала препирательства Поланского и Зуевой.

Огляделась, заметалась, бестолково схватила баул, зонтик, подоткнула юбку, толкнула наружу рассохшиеся рамы окна.

Кое-как выбралась задом вперед на деревянный проход – такими времянками-лесами был опутан нищий дом, летом на шатких переходиках чаевничали, сушили белье, рыбу и грибы, курили. На временных балкончиках сваливали хлам, который ни на что не годен, но когда-нибудь непременно пригодится.
Барахло мокло под дождем, выгорало на солнце, в нем играли и орали дети, котились кошки, вили гнезда городские ласточки.

Маня быстро спустилась по шаткой лесенке на двор.
Вышла со двора на улицу, заторопилась.
У тумбы стояла казенная пролетка с красными дорогими сидениями.
Маня побежала за угол, махнула над головой вывеска «Чайная «Капризъ» и лакированный китайчонок в витрине кивнул фарфоровой головой.

На круглых брусках мостовой подвернулся стоптанный каблук, Маня ахнула, уронила баул, который вырыгнул содержимое, она встала на колени, сгребла, что могла, из расколовшейся коробки весело брызгали пуговки, игольница, бусины, мелок.

Кто-то свистнул ей в спину. Маня обернулась, сунула под шляпку выбившийся соломенный локон, выбеленный дешевой краской – юбка похабно задралась, показался красный штопаный чулок с черным кружевом подвязки.

Прямо на нее пялился хлыщ в канотье, ржал, надувал щеки, хлопал себя по карманам, смачно причмокивал.

- Кобель, – хрипло сказала Маня, встала и похромала по мостовой, опираясь на летний зеленый зонтик с желтой порушенной бахромой.




… Поланский распахнул дверь – с локтя его свисала плешивая горжетка, чуть наотлете он держал ношеные демисезонные боты.

- Маня, все улажено… А?

Пыльная ситцевая занавеска дергалась на ветру. Окно нараспашку.

Из-за плеча Поланского высунулась малиновая физиономия мадам Зуевой.:

- Утекла, стерва. Вот она благодарность.

Эдуард Поланский добродушно смазал Зуеву пятерней по лицу – та только всхлипнула – мокрые зубы мазнули по ладони – журналист брезгливо вытер пальцы о брючину.

- Это не тэма, я бы выразился.

В пролетке он толкнул кучера тростью и раздраженно забарабанил пальцами по дверце.
На безымянном поблескивал квадратный золотой перстень печатка, уродливый, как гайка – новый штрих в облике преуспевающего журналиста.

+ + +


Крупным планом ш-шпок – консервный нож с зазубренной рукоятью откупорил жестяную пробку, золотистая бутылка сельтерской вскипела, по горлышку прокатились торопливые холодные капли.
Легкие столики на террасе ресторанчика. Крахмальная скатерть-ришелье. Французская дачная мебель из лозы.
Бумажная гвоздика в узкой вазе, карточка меню раскрытой книжкой стоит на столике.

Официант-ярославец в белом фартуке – полотенце через локоть, улыбается посетителю, лоснится шоколадная прическа с пробором.

- И фисташковое мороженое, три шарика. Под конец подашь. С мятным листком. Для вкуса, – продиктовал Мишель Вавельберг и окунул ложку в расписной горшочек «а ля рюсс» с городской солянкой – солнце играло на золотистом жирке, ласково подмигивали из сытной гущи половинка лимона и черная маслинка.

Вавельберг поднес ложку ко рту, заведя от удовольствия кукольные глазки – и кукольное его личико обрамлено кукольными кудерьками.

Ложка вздрогнула и неловко закапала скатерть.
Вавельберг моргнул и лицо его стало серьезно и бледно в синеву.

Обознался? Нет. Не может быть…

Средний план – улица за витой оградкой открытой террасы, будний пейзаж, прохожие, торговец мышеловками и стеклорезом, тележка зеленщика с кочанами и пореем, человек-бутерброд с рекламной фанерой на спине и груди «Товарищество Бр. Нобель. Масло, мази, бензинъ, для авто, моторныхъ лодокъ, аэроплановъ»… Прохожие толкают бедного бутерброда и по их потасканным шляпам, задрипанным подолам и стоптанной обуви видно, что смазка аэропланов для них дело далеко не первой надобности….

В будничной толчее, с трудом, как лунатик, пробирается рослый, бритый наголо парень, со свежими шрамами на круглом затылке. Он одет вкривь и вкось, часто опирается о стену ладонью, и отирает широкое веснушчатое лицо картузом.

То ли болен, то ли пьян… То ли все вместе.

Мишель вскочил, опрокинув легкий стул. Не глядя, кинул на скатерть плату, вышел с террасы, наскоро нахлобучив шляпу.
Засеменил, отдуваясь, по мостовой наперерез странному прохожему, огляделся, окликнул свистящим шепотом:

- Псст! Каминский?!

Януш обернулся, Мишель продолжил:

- Ты что, живой? Зачем?

- Здравствуй… – сонным голосом отозвался Януш и тяжело присел на тумбу с цепью. – Я тебя в восьмом отделении видел?

- Михаил Вавельберг. Внештатный агент. Помнишь? – Вавельберг натянуто улыбнулся, заиграли на пухлых щеках ямочки… - Кажется, нам по пути.

Мишель глянул за плечо Януша – и двумя запятыми заиграли бровки.

На углу дома под жестяным номерным знаком криво наклеена афиша, на газетной бумаге, с отпечатанной смазанной фотографией – анфас улыбающийся кудрявый молодец, над ним «Разыскивается»

Разыскивается по делу об УБИЙСТВЕ особо опасный преступник, польский инсургент, Ян Каминский-Белга. Выдавшему или указавшему место пребывания полагается вознагра…»

Мишель плотно прилепился к стене спиной, не жалея пиджака, и улыбнулся Янушу еще медовей:

- Скверно выглядишь… Болен? В лазарете обрили? Каторга… да и только. Ты что еще ни с кем не говорил, газет не покупал?

Януш ответил улыбкой на улыбку.

- Не успел. Я только с койки встал. Мне бы к полицмейстеру. Доложиться.

Вавельберг нервно облизнулся, наморщил лоб, лихорадочно соображая, повел плечами, так будто крупно отпечатанная сумма вознаграждения жгла ему спину всеми нулями.

В конце улицы забелел мундир городового…

- Извозчик! – истошно крикнул Вавельберг,

Скрипя рессорами, остановилась плохонькая пролетка.

Вавельберг поволок оторопевшего Януша за рукав, толкнул на сидение, расправил капор пролетки,

- Гони! Живо!

- Куды? – покорно спросил возница.

- Погоди! Мне в полицию… - сопротивлялся Каминский.

- Верь мне, Ваня, ты туда успеешь! Ты где живешь?

- … Близ Варваринского кладбища… Глубокий переулок... там во дворах, я покажу, но….

Голос Януша потонул в отчаянной дроби копыт по мостовой…
Колеса пролетки отразились в пыльной витрине аптеки.
Растаяли…

И…

Крупный план:

В такт обороту колеса повернулась ручка шарманки.
Взлетели в россыпь воробьи.
Полицмейстер Доппель-Кюммель, насупленный, усталый, подошел к распахнутому окну, щедро швырнул в палисад раскрошенную булку.
Птичья мелочь сгрудилась и перессорилась, тяжело спикировал с карниза голубь.

- Птичка Божия не знает… Чтоб ее. - проворочал Илья Венедиктович, обернулся к секретарю:

- Ну что у нас там?

- Из Елисеевского гастронома курьер. С нынешнего дня краковскую колбасу переименовывают в крюковскую. Из патриотических соображений.

- А мы-то тут при чем? – вскинулся полицмейстер. - Краковяк на постном масле. Пусть в торговую палату…

- Они уже, ваше превосходительство! – хмыкнул секретарь – Но нас просят иметь в виду. На будущее. Так сказать для галочки. Кстати, про краковяк. Нету его теперь. Кордебалет из Английского сада хором говорит «нога не поднимается». Негритянский кекуок, пожалте, хоть кадриль-монстр, хоть камаринского… И польки нет. Ни стрижки, ни танца. У нас сегодня половина дел о переименованиях. Обыватель с утра так и прет валом. Учитель чистописания Комарницкий с шести утра в очереди в паспортное сидит. Нервничает. Хочет стать Комаровым.

- Он что, тоже поляк?

- Какое там! Из Нижнего. Русак в пятом поколении. У него папаша кроликов разводит на мясо.
Из-за двери некстати хрипло вклинился прокуренный бас:

- …Штраф двадцать пять рублей с человека, либо, в случае несостоятельности, арест на четыре дня!.

И тоненько вторил ему тенорок:

- Ой, матушки! Ой, батюшки…

Секретарь виновато развел руками – и показал локтем на стол у двери – там лежал внушительный газетный сверток, промокший мясным соком, из свертка торчали меховые лапки на косточках.

- Это еще что?

- Гостинец, чтобы вне очереди пропустили. А то это досадное «ницкий». Комар, он наша мошка, русская, и вдруг «ницкий», неприятности по службе могут выйти. Может, уважим патриота?

- Кроликов к чертовой матери! И больше ко мне с глупостями… Раз патриот, так пусть терпит! Развели тут, понимаешь…

Дверь в кабинет полицмейстера с треском распахнулась. Сияя черно-желтыми клетками пиджака и брюк, журналист Поланский гаркнул с порога:

- Ваше превосходительство, я бы выразился! Мы нашли Джека Маслова!!!






+ + +


... - Вот тут и живем... Она меня, можно сказать, с того света живого вынула. Мы с гремучку в вагоне нашли. Там столько, что и не придумаешь...Плохо дело, Миша, когда дядю Яшу на нож взяли, Жульку прибили, ну и меня не забыли по первое число, потом за мертвого приняли и амба, в тестовский коллектор, сам понимаешь... Осторожней, тут ступенька... Береги голову. Притолока.
Погоди... Заперто. Стеша говорила, что ключ под ковриком... Ага.

- Так ты все это время здесь? Без памяти, как бревно? - спросил Вавельберг у Януша, потирая ушибленный лоб. – Кто тебе эта Стеша? Крестная тётя? Невеста?

- Она мне Степанида с Варваринского кладбища. – ответил Януш, ключ звучно провернулся в замке.- Ну вот...

На подоконнике чужой полосатый кот мыл языком выставленную пистолетом заднюю ногу.

Когда Януш и Мишель вошли, кот пришипился, мявкнул и утек в щель на карниз.

Черные помойные мухи нежно жужжали над сковородой с засохшими сырниками.

- Ну и дыра... - тоскливо заметил Вавельберг.

- Ничего. Уютно. Может, чаю? Чайник теплый. Я сейчас... тут где то заварка. И вроде бараночки, я видел.

Глядя, как Януш переставляет на полке замызганные кружки в горох с отколотыми ручками, треснувшие, прокрашенные чайным отстоем по краю, Вавельберг
быстро возразил:

- Мерси. Я сыт-пьян, нос в табаке... Каминский, ты съезжать не собираешься?

- Зачем? Доложу о деле, выздоровею, вещи перевезу, с хозяином договорюсь, чтобы Стеше не платить за комнату, сам буду. А там глядишь...

Вавельберг выдернул из кармана платочек, промокнул лоб.

- У тебя в городе никого больше нет?

- Откуда. Был дядя Яша, но мы толком не успели. Вот Стеша теперь... Она хорошая...

- Лучше некуда. Ты еле ноги таскаешь, я тебе доктора пришлю, он моего папашу от инфлюэнцы лечил, чудеса творит. Не волнуйся - все оплачу. Ты только из дома пока что не выходи, тебе покой нужен. В городе неспокойно. Доппель Кюммель все время занят, ему не до тебя. И Стеше своей ничего про меня не говори. А то в бакалее разболтает, или в прачечной. Суд да дело, найдут тебя и добьют.

Каминский отставил кружку, взглянул неожиданно ясно. Отер рот рукавом рубахи, ткань ерзнула по небритой щеке.

- Спасибо на добром деле. Только я сам как-нибудь. Да и Стеша не болтливая. Я вот что-то не разберу, Вавельберг...

- А чего тут разбирать. - голос Стеши застал обоих врасплох - юноши вздрогнули и разом обернулись.

Рядом с плитой висела старая пыльная занавеска - от потолка до пола, полосатый выгоревший репс, Стеша откинула ткань, выступила из прямоугольника скрытой двери - босая, все то же платье в горох, через плечо перекинута коса. В руке жестяная конфетная коробка "Ландринъ. "Желаемъ счастiя"

Януш даже удивиться не успел - вот уж не думал, что там есть дверь, но тут же взглянул на волосы девушки - утром русая с рыжинкой Стеша была абсолютно седа, будто присыпана мукой.
Он открыл было рот, но Степанида властно повела рукой, встала, как кукла, посреди комнаты и повторила, глядя на Вавельберга:

- Нечего тут разбирать.

Лицо ее было спокойно, бело, глаза открыты и пусты. Она заговорила буднично, без интонаций, на зевке, чуть запинаясь, будто читала в полутьме:

- "...Вот же болван какой, мне повезло... Только бы с крючка не сорвался, сам в руки плывет. Тысяча казенная за сведения не в счет, пусть подавятся, хватит, набегался я за деньги в стукачах. А вот приду с этим к Кюммелю, вот вам, пожалте, польский супостат, ешьте его с кашей, а с меня кабалу снимите, все, закрыл счет, жалко его конечно, молодой, но рано или поздно его бы все равно задержали, а тут не просто так, а с пользой. А там разберутся... Ну не в Африке же мы, невинного не посадят... надолго. И все, забыть, как страшный сон, я свободный человек, без пятна... Уеду в Ливадию, буду совиньон пить, морские ванны… Отпуска два года не брал... Ну и гад ты, Альберт, вольно людьми в куклы играть, нехорошей смертью умрете, князь... Господи, откуда она знает, заткнись дура, убью, сука! "


Вавельберг красный и мокрый с коротким визгом бросился на Стешу, Януш подставил ему ногу, повалился сверху... Оба, сцепившись в драке, толкнули Стешу, та пошатнулась, плоско, как декорация, и повторяя, как заевшая пластинка

- убью сука убью сука убью сука не могу так...


Выронила коробку. Веерной россыпью играя на солнце с четким цокотом раскатились по паркету стеклянные крупные шарики.

Януш придавил Вавельберга коленом к полу, занес кулак, Мишель задушенно взвыл:

-Больно! Пусти...

Один из шариков - белый, стекла молочного с желтинкой и красными жилочками покрутился и замер. Перчинка зрачка, оливковая радужка...

Януш отшвырнул растерзанного Мишеля в угол и спросил:

- Стеша? Это что...

- Глаза. Хорошие глаза. - равнодушно ответила Стеша. И стала собирать с пола в коробку стеклянные глазные протезы, глубоко нагибаясь, не стесняясь того, что задирается юбка на полных ногах.

Януш стал ей помогать, на секунду их ладони столкнулись, Януш отвернулся, Стеша быстро отпрянула, отряхнула косу - с нее и вправду летела мучная или строительная пыль.

Вавельберг скорчился в углу и глухо с икотой плакал, сдавив кулаками веки.


+ + +





- Помилуйте, какой морг! Разве я повезу живого уважаемого человека в трупярню, я бы выразился? Мы с вами вовсе не Эдгар, не Аллан и не По! Нашего героя сыщика мы не нашли во вполне жизнерадостном месте – галантерейный магазин братьев Маринеско.
Модес эт робес для джентельменов и мужчин. Наимоднейшее место для высшего света!


Казенный открытый мотор делает отчаянный разворот на углу, Поланский охает, цепляется за кожаный рукав шоффэрской куртки.

На заднем сидении торчит, как гвоздь зеленый, как сыр полицмейстер в мундире.
Поланский дергает шоффэра:

- Б - братец! Легче, умоляю! Я еще жить хочу. О Гос - споди, где твои глаза, там же тумба и лоток! Шляпа моя, шляпу лови...


- Так что мы не только героя нашли - а к нему еще прилагается невеста, скорбящая мать, кстати, калека, и малолетний брат - гимназист! Вот и приехали, целы - невредимы. Слава тебе Господи, я бы выразился!

Мотор тормозит на набережной близ старинного речного кронверка.

Между новыми домами в стиле «модерн» цвета фисташек и увядшей розы деликатно втиснуто летнее кафе - три кадки с финиковыми пальмами, цветочный узор на стеклах занавешенных изнутри интимных витрин. На двери с колокольчиком - табличка "Закрыто", тем не менее швейцар, бросившийся открывать дверь казенного мотора, как и в рабочий день одет в красный абиссинский генеральский мундир, а из - за бархатных штор доносятся игривые переливы фортепианных клавиш.

- … В отставку. На воды. В анафемский Карлсбад. На музыку. Лучше кочегаром на сибирской дороге, чем в этом содоме гоморрском полицмейстером!

Полицмейстер Доппель - Кюммель, цепляясь парадной саблей за дверь кафе "Магнолия"
входит с уличного солнца во вкрадчивую полутьму кафе.

Полицмейстер испуганно крестится - хотя никакого гроба и покойника на ближайшем столике нет.

Картина иная - не менее безумная.

В роли шляпника - приказчик из галантерейного магазина - худой еврей - выкрест в цилиндре и поношенном смокинге. В роли Мартовского Зайца - кадровый филер, который одним пальцем изображает на разбитом пианино веселенький мотивчик «Whistling Rufus».

Два стола сдвинуты, на крахмальных скатертях лежит тело убиенного сыщика Джека Маслоff”а

Тело чувствует себя прекрасно. У тела замечательная корсетная осанка, нафабренные усики, стеклянные глаза, итальянский галстук со стразами, крахмальная сорочка и негнущиеся коленки из папье-маше.
Стеклянные глаза разверсты и нахальны.

Еще три часа назад этот господин стоял в витрине элитного магазина, и являл собой предмет зависти столичных модников - потому что к рукаву его была пришпилена бирка с астрономической ценой костюма (кстати, ее забыли снять. Доппель - Кюммель, чтобы ненароком не упасть, хватается за спинку стула.

- Поланский! Какому паралитику пришло в голову притащить сюда манекен, я спрашиваю? Какие к черту невесты - матери - братья, вы их тоже из витрины выволокли, черти? Ты хочешь сказать, что хоть один нормальный человек поверит? Это же фуфель!


- А что такого? – Поланский обиженно ковырнул ногтем лацкан манекена.

- Сходство небольшое, ну новую голову прикрутим, где надо подмажем, руку, к примеру, оторвем, для натуральности.
Рост опять же... И никаких ужасов. Он не преет, он не тлеет, не ржавеет, не гниет...
Я работаю, как бешеная собака, себя не жалею, никто не ценит.
Ну что вы думаете, найдется такой людоед, чтобы в гроб нос совать? А по поводу нормальных людей... Где вы в этом городе хоть одного, кроме меня и вас, видели. И не в то еще поверят, я бы выразился! Правда - это штука такая, как шагрень, в опытных пальцах - вещь растяжимая. Вот так - с.

Журналист похлопал манекен по розовой щеке:

- А невеста и сродственники очень даже необходимы! Мать глухо зарыдает, невеста бросит в священника обручальным кольцом, а брат - гимназист сожмет кулаки.
Гимназист, кстати, первосортный, самого худосочного выбрали. Все ребрышки напросвет - не хочешь, заплачешь. Вот она - экономия на школьные завтраки!


Поланский совершил широкий цирковой жест
- из кухни появились три тени:
почтенная пожилая матрона похожая на классную даму - высокая подсиненная прическа, шаль, слуховая трубка, кресло на колесах, у скорбного рта - черный платок.
За ней - пышногрудая дива во вдовьем платочке и платье кимоно-фантази - глаза профессионально заплаканы, пшеничные косы уложены короной, в руке ридикюль с бутылкой успокоительных лавровишневых капель.
За дивой - маячило нечто ушастое, тощее в гимназической синей форме, с потрясучими плечиками - лет этак прыщавых четырнадцать.

Скорбящие родственники окружили манекен. "Невеста" торопливо поправила прическу и сделал "книксен" перед полицмейстером.

Поланский солировал, уже образовался рядом с ним стаканчик зубровочки и нарезанная любительская колбаса, журналист пояснил:

- Мать нашли в попечительском человеколюбивом обществе. Невеста - это еще проще - работает в кабаре «Маджестик» не на первых ролях, про мальчика я уже рассказывал. Все обтяпаем по первому классу. Венки. Оркестр. Телеграммы из метрополии - говорят, что из совета министров пришлют соболезнования. А главное – ваше превосходительство дело Якова Маслова закроем.

Зажмурившись, Поланский, счастливо отчеканил:
- На-всег-да!

Он с любовью взглянул на манекен и пожелал:

- Не просыпайся!



@темы: Все, кроме смерти

URL
Комментарии
2009-08-01 в 01:10 

Clegane
попереду - холодна могила, а позаду - вороги лежать
Все интереснее и интреснее.
"Еще Полська не згинела!"

2009-08-01 в 01:23 

Мари Анруа
"Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут!"
Очень интересно

   

Все_кроме_смерти

главная