08:17 

11. Мясо.

vse_krome_smerti
Вы звери, господа! (с)





Интерьерная съемка. Губернаторский дворец на Арсенальной набережной.
Крупный план.


Массивная музейная дверь карельской березы, золоченые узоры виньеток рококо, фигурные ручки.
Дверь сторожат бронзовые атлеты-близнецы с факелами-шандалами.
И здесь железное дыхание прогресса – свечей в подсвечниках нет, в желтый особняк архитектора Валлен-Деламота на набережной давно проведено электричество, лампы прикрыты коралловыми абажурами.

Из-за двери – бухает, как полковой барабан, солидный бас.

-... Тебе скоро двадцать четыре года! Ты нигде не служил и часа! Бездельник, развратник и паразит!

Робкий неверный тенорок манерно картавит в ответ:

- Papa! Поберегите сердце, я вас умоляю!

- Хватит!

Пудовый кулак грохнул в столешницу. Дверь вздрогнула и слегка приоткрылась...



Переход кадра. Средний план.


Кафедральный кабинет генерал-губернатора Города на Реке, Даниила Гедеоновича, князя Эльстона.

«Сам» возвышается над столом. Скульптурная фигура, кавалергардский белый мундир с золотыми шнурами эполета, седые баки, лицо, как недоенное вымя.
Все предметы в комнате под стать хозяину. Даже ведерко для бумаг сделано из дубленой слоновьей ноги – подарок абиссинского негуса. Из стен резного дуба торчат головы кабанов и лосей со стеклянными глазами.
В углу – обязательное, как параграф в своде уголовного уложения Империи – косматое чучело медведя с серебряным подносом в лапах.
Есть два отличия от его собратьев в фойе бомондных ресторанов

1) Медведь белый, полярный.

2) Вместо груды визитных карточек на зеркальном подносе – круглый графин водки, егерская стопка и блюдце с мокрым огурцом, зонтиком укропа и дубовым листиком.

За спиной Даниила Гедеоновича – три портрета: Государь Император в мундире (в полный рост анфас), сам Даниил Гедеонович в мундире (по пояс анфас) и чистокровный арабский жеребец Зефирка в натуральном виде (голова в профиль)

- ... Ладно, я уже привык к твоим фокусам! В семье не без Альберта. Но сплетня вышла из берегов. Мы не можем арестовать всю городскую прессу. Это абсурд. Пока что они заменяют имена «звездочками». Но в столице не профаны сидят! Все на волоске висит.
Если всплывет эта старая грязь с Дмитрием, мы погибнем. Мать пожалей!

Старый князь с омерзением потряс листком «Дилижанса», вскользь мелькнуло заглавие новой статьи:

- «Для танго нужны двое: преступление против нравственности».

Альберт стоял посреди ковра.
В помпезной мезозойской обстановке кабинета – как истасканный подросток: гадючий в переливах атласа халат, волосы мокрые, всклокоченные, с мыльной пеной, правая щека недобрита: папаша вытащил его на правеж из утренней ванны.

Альберт робко хорохорился:

- Собака лает, караван идет, parbleu. Американцы называют это «паблисити». Наступили новые времена, папа, нельзя, право, быть таким... мастодонтом.

- Ты как с отцом говоришь, декадент занюханный? – ласково спросил Даниил Гедеонович.

Подошел к медведю, плеснул чистой в стопку, поднес к ноздрям, нюхнул раз-другой, вернул стопку на место, не пригубив, и яростно захрупал огурцом.

Эльстон–старший третий месяц, как бросил пить – а натюрморт в кабинете держал ради тренировки силы воли. Как говаривал настоятель Вознесенского Собора, о. Паисий Премногоблагодарященский:
«Муж честнОй, соблазн от глаз не удаляй – но вблизи: трезвись и бодрствуй»
Трезвость и бодрость на корню отравили характер генерал-губернатора Города на Реке.

– Пойми, сынок, мужчина нашего круга должен быть или военным или придворным. Третьего не датур!

- Я не могу быть военным. Мне война отвратительна. У меня грудная жаба!

- У тебя нет жабы, ипохондрик! Тебя доктор Ведрищев смотрел дважды! И жабу опроверг категорически! Ты – хлыщ! Алкоголик, кокаинёр и половой психопат! Морда в кольдкреме. Глаза блудливые. Бедрами виляешь! Ты похож на старую кокотку!

- ... Почему же старую? – жалобно спросил Альберт.

- Значит слово «кокотка» для тебя уже не оскорбительно!

- Папа, это голая дЭмагогия! Я придворным быть не могу! Мне бюрократия отвратительна! Я артист и неврастеник! Вы растоптали меня, как носорог – фиалку!

Отец взглянул на сына с булавочным любопытством энтомолога, округлил бровь. Задушевно протянул:

- Ах ты ж, моя цаца... Не буду антимонии разводить: вот мое тебе последнее слово: месяц на размышление. Чтоб все это время сидел как мышка в коробушке, и дышал через раз. В форточку. И думай, крепко думай сын, куда себя приткнуть. Протекция будет нужна? Сделаю. Так и быть на первых порах. Хочешь – в столице, хочешь – здесь. А не надумаешь... Пеняй на себя. Все твои счета к чертям закрою. Поедешь в Курск, будешь в имении клопов давить. Или в клинику запру. К Гиблингу. Холодный душ, тесная рубашка, войлочная комната. Научат тебя коробки и конверты клеить. Будет заработок на старость. Ты понял?

- Да.

- Свободен.

Общий план. Интерьер. Съемка в движении.

Анфилада комнат, сусаль, бронза, фруктовая лепнина под потолком, вишневые портьеры, мрамор, наборный паркет.
По стенам в резном золоте – фальшивые руины, натюрморты и приторные головки масляных пастушек Гюбера Робера и Греза. Римские копии с греческих оригиналов, бюст Екатерины Великой и переносица Антиноя. Покойные полукресла, ломберные столики и парадные кровати зачехлены белой кисеей – красоту открывают четыре раза в год на приемы – в остальное время нечего пыль собирать.

Альберт швырнул халат в угол. Провел ладонью по волосам от лба до уха и скривился – запекшееся мыло, как вшивый колтун. Мерзость. Немедленно в ватер – черпнуть из фарфорового бачка хлорной воды в лицо, два пальца в рот, чтобы так не тянуло с похмелья желудок, переодеться и спать ничком на диване в кабинете.

Он обнажен по пояс, костюмные мятые брюки плохо болтаются на бедрах, подтяжки – хвостом щелкают по тощему заду. На запястьях – хрусткие грязные фрачные манжеты с янтарными пупками запонок.

Лицо белое длинное, как плевок в пивной.

За венецианскими арками дворцовых окон – на пасмурной промокательной бумаге – отбитые по линии казенные здания, красный кирпич, желчь, трубы, дымный колер фронтонов, чугунные наручники набережной – сизая река с мелким рыбацким плесом, сырая мостовая - все так и просит – схвати стул за спинку – выбей стекло с размаху.

Кувырок через подоконник вниз, вдребезги мозг, полицейский свисток, визг, глаза зевак.
Запасной выход.
Не сегодня. Успею. Господи, папироску бы...

Альберт вывернул карманы брюк – сор по шву, махрушки, пыль.
Пусто.

Попугаем глянул из за угла ливрейный.

- Ваш светлость, там вас с утра посетитель домогаются... На авто приехали, просют. Прикиньтесь, я рубашечку принес, простудитесь. Свежая, только от прачки.

Альберт отлаялся на ходу:

- Не выйду. Уехал. Болен. Умер.

- Сегодня умер, вчера умер, третьего дня умер... Неудобно-с докладывать...

- Что?

- Гость солидный. Стул сломал. Буйствуют-с. Извольте карточку посмотреть.

Альберт взглянул на визитку, прочел имя, присвистнул, рванул надвое тонкий картон.

- Нашел время, хорошенькое дело... Слушай, как тебя?

- Федор Иоаннович...

- Ого... Ну исполать, Федор Иоаннович, где он?

- В стеклянном зимнем саду. Суровый. Как приехал – спросил шампанского-с, и ... бицикл.

- Какой к дьяволу бицикл?

- Английский, – выпучился ливрейный – Для мускулов.

Альберт показал зубы. Легла на голые плечи холодная крахмальная сорочка.

Он открыл глаза – из зеркального овала напротив выпрыгнул бледный гробовой двойник с отравленным ртом, плоскими сосками, черным галстуком на голой с жилами шее, Альберт закрылся от него пятерней и сказал:

- Я готов. Веди.

Второпях застегнул на груди тугой перламутр пуговок не в ту петлю.

Общий план. Павильон.

Стеклянный купол оранжереи. Капли медного солнца сквозь густую зелень. Традесканции, финиковые пальмы, драцены в кадках.
Экзотические птички скачут и чирикают в китайских клетках-пагодах, комнатный фонтан мелко плюет водичку из чаши в чашу.
Дамские качели на цепях.
Душно до тошноты.

По цветной плиточной дорожке среди растений и скульптур кружил бицикл – стрекозиное огромное колесо впереди и крохотное – сзади.
Породистый, как сеттер, седок в офицерском кителе в фуражке с белым околышем остервенело крутил педали, дзинг-дзанг – заливался звоночек с язычком.

Альберт замер враспор в дачных сетчатых дверях.

- Я же просил! Не здесь! Отец узнает, будет все!..

Бицикл зашатался и рухнул со звоном, круша горшки.

Офицер, дергая локтями, выпутался из его цепей и спиц.

В ледяном серебре ведерка потела в колотом льду бутылка «клико».

Хлопнула в потолок пробка. Офицер выкатил черносливные глаза и, обливаясь, выпил из горла пену.

Дмитрий Адлер грузно сел на качели – пискнула доска.

Оправил белую полоску на галифе.

- Я уезжаю на фронт. Как Байрон.

- Какой фронт? Войны нет нигде...

- Всегда где-нибудь есть война... Кафры против туарегов. Какая разница? Я – мертвый человек.

- Митька, не дури! – Альберт срыву перехватил качели, удержал.

Дмитрий Адлер набело прочертил кавалерийскими каблуками метлахскую плитку.
Глупо улыбнулся.

- Хочешь – плюну? Я могу. Я мертвый человек. Ты сделал меня чудовищем... Четыре года с тобой в аду.

Он протянул липкую бутылку –

- На, пей. Пей теперь со мной таким. А я все-таки плюну в тебя. У меня порок сердца. Вот тебе, гнида.

Офицер жидко плюнул. Мимо. Закрыл лицо ладонями. Блеснули кольца, как зубные мосты.

Альберт погладил его по бедру:

- Митенька, не буянь, иди спать... Тебе постелят в гостевой. Поговорим после.

- Не тронь, ты погубил меня. Мне больно! Я мертвый человек.

Альберт – мелкотравчатый, взъерошенный, с нездоровой оттенью под глазами, концы сорочки по заячьи торчат из штанов, черные точки утренний щетины на левой щеке, рявкнул рваным фальцетом, отвалил маленький женский подбородок:

- Стоять! Смир-рна! Руки по швам!

Офицер вскочил. Доска качелей тюкнула его под зад.
Шатнулся, схватил приятеля за плечи – Дмитрий был выше Альберта на полголовы.

- Ты дразнил меня птицей... на букву «Пэ»? Павлин, пеликан, поползень? Зеленый жесткий томик Брэма... С гравюрами. Тиснением и золотым обрезом. Так удобно подстелить книгу под затылок или крестец. А потом ты листал и смеялся... Перегибался через меня и просил закурить. Постель расстелена. Простыни скомканы. Окно распахнуто, весна. Сперматический запах каштанов. Ванильный сахар на безымянном пальце... Дай облизнуть...
Но птица, птица, я не могу вспомнить мою птицу на букву «Пэ»!

- Пингвин – убито напомнил Альберт – Скажи добром, что стряслось? Ты никогда не пил до адмиральского часа. Надо же было так налимониться, твое высокоблагородие...

Офицер скомкал в кулаке белый сахарный платок, поднес к губам, кашлянул и эффектно промакнул невидимую кровь с уголка рта.
Усмехнулся:

- Я трезв. А... так ты действительно не читаешь газет?

- Пингвин! Будь ангелом, не будь какашкой. Давай по существу.

- Милый, я – Иуда. Я ювелирно предал тебя. В кабаке. Под утро. Я рассказал все. Без остатка. Самому грязному, самому мерзкому, самому низкому! Чистосердечно. Меня рвало правдой и подоплекой. И если ты еще раз назовешь меня пингвином, я удавлю тебя вот этими голыми руками.

- Кому ты проболтался? – попросил Альберт – Бога ради, Митя, имя!

- Эдуард Поланский... Еврейчик из ресторана. – офицер Дмитрий мазнул языком за щекой, обвил слабой рукой розовые цепи дачных качелей - Я совершил телефонный звонок в ночную редакцию. Его зачислили в штат. Он строчит мерзости в газеты под псевдонимом «Гражданин»... С моих слов.

- Пингвин. Ты долдон, – заметил Альберт и сел в плетеное кресло качалку, вынул из лаковых туфель ступни в белых носках, улыбнулся, как зарезанный арбуз.

- Что теперь прикажешь делать?

Офицер серьезно ответил:

- Предлагаю двойное самоубийство. Сначала я застрелю тебя, а потом застрелюсь сам.

- СтарО. Что-то мне подсказывает, что во второй раз ты промахнешься. Еще есть идеи?

- Поедем к Антону играть в безик и пить кофе с миндалем, а после полуночи на острова...

Альберт прикрыл глаза и глухо выдохнул.

- Это все?

- Все... – смутился Адлер.

- Вот и прекрасно. Езжай, Митя, проветрись.

- А ты?

- Ни в коем случае. Дела.

- Какие дела?

- Скверные. Керосином пахнут. Ах да, еще, Митя. Будь добр, больше домой ко мне без спросу не езди. И телефонировать не надо. И под окнами не тряси своими купидонами, Бога ради. Maman на курорте, отец в нервах, ты – «на фронте», я – как ведется, в дерьме.

Офицер поправил фуражку на лакированной голове. Скорбно округлил мокрый рот:

- У тебя вместо сердца кусок сырого мяса!

- Мерси. – Альберт взял из вазы на столике ириску, сунул в рот, пожевал и невнятно крикнул:

- Федор!

Из лиан и баньянов вынырнул ливрейный.

- Пвоводи гостя.



Средний план. интерьер.
Будничный обеденный зал в нижнем этаже гостиницы «Новая Аркадiя». Обстановка средней руки, куверты дешевые, заполдень здесь закусывают мелкие чиновники, судейские секретари, страховые агенты, репортеры и господа без определенных занятий и материальных средств с навязчивыми глазами. Они подходят к чужим столикам и быстро шепчут:

- Презервативы, бумага японская, бюстгальтеры французские, мерлушки, корсетные кости, пудра, необандероленный табак мелкий опт интересуетесь?

На отказ деляги не обижаются, а торопятся дальше и снова нагибаются над чьей-то лысиной, склоненной над горшочком солянки:

- Иглы патефонные, открытки пикантные, репс, фай-де-шин, греческое мыло, повидло сортовое?

Изумленная лысина роняет в горшочек скользкую маслинку.

За столиком у пыльного окна прилично кушает репортер Эдуард Поланский. За воротник заложена крахмальная салфетка.

Он любовно разваливает вилкой на две половинки порционную навагу. В кружке млеет прожженное солнцем пиво.

Блинные довольные щеки, клякса усиков.

Два ловкача в шляпах и одинаковых верблюжьих пальто придвинули стулья к столу репортера, один шепнул, интимно взяв едока под локоток:

- Приятного аппетита. Прошу не совершать шума.

Второй бережно вынул из за воротника репортера салфетку, сложил и бросил поверх рублевку с мелочью.

Обед закончен и оплачен.

- Господа.... Я бы выразился... закипел Поланский, но один из ловкачей мгновенно и точно воткнул ладонь под ложечку – Кхрряяхях... – Поланский выкатил белые глаза из орбит, двое подхватили его, как тюк, и крепко вывели в дверь.

Официант в белом фартуке смотрел сквозь немытое стекло. Двое погрузили репортера в пролетку с закрытым верхом.
Пролетка тронулась. Но никто из прохожих не обернулся – буднично тащился лотошник, бродячий пес поливал тумбу, два гимназиста с ранцами кусали на ходу от одного яблока.


Средний план. Натура


Тесная полутемная комната. Разномастные кресла, обшарпанная конторка, пыточного вида рейки с зажимами для шеи, к стене прислонены легкие холстины на распорках – дымно намалеваны горные пейзажи, кавказские пиршества с барашком и полной луной, средневековый замок на горе, рыцарь с вырезанным овалом лица, безликая дева на крупе белой лошади. Тряпьем накрыт аппарат на черных козьих копытцах треноги. Налеплены на обои вкривь и вкось портретные карточки – групповые портреты ушастых подростков в фуражках, невесты с женихами, младенцы в кружевах.
В окошко за отодвинутым плюшем гардины виднеется вывеска «Фотографическая мастерская Кардамонов и сын».

Табличка на стеклянной двери – изнутри видна надпись «закрыто» .

Рука в белейшей шулерской перчатке бережно переворачивает ее.

Теперь слово «открыто» глядит в комнату.

Крупный план.

В кресле, как чучело человека, торчит Поланский. Шныряет глазами. Кулаки на подлокотниках сведены.

Крупный план.

Альберт оборачивается от двери, разводит руками, прекрасно артикулирует белозубой улыбкой:

- Мосье Поланский! Я несказанно счастлив Вашему визиту. Увы, обстановка ничтожная, мой друг Кардамонов сегодня именинник, вот и предоставил для нашей беседы эту скромную студию. Чувствуйте себя, как дома. Хотите конфету? Здесь где- то была початая жестянка монпансье.

Князь четко прошелся из угла в угол, глянул в жестянку, и скривился:
- Прошу прощения... Засахарились... И мышки напачкали.

Он по-дамски боком присел на ручку кресла.
Стряхнул щелчком пальца пепел с папиросы на лацкан Поланского.

- Зачем это все? – всхлипнув носом, спросил репортер.

- Я хочу Вас, Поланский.

- Что? – репортер собрал лоб в гармошку и обмяк.

- А что вам непонятно? Я обожаю искусство. Во всех его проявлениях. У вас бойкое перо, хватка, чувство момента. Время многотомных эпопей и энциклопедий прошло. Будущее за прессой. Десятая муза в грязных панталонах. Лента новостей. Быстрые мысли. Одноклеточные фельетоны. Раскаленный, как арахисовое масло – скандал. Впрочем, и потухший, с душком, товар публика тоже раскупает споро. Согласитесь, мог ли я спокойно пройти мимо вашего таланта?

- А, так вот к чему вы клоните, князь, я бы выразился... – Поланский раздраженно отмахнулся ладонью – Альберт пускал ему дым в лицо. – Мои статьи?

- Совершенно верно. Они великолепны. Рельефные характеры, банкетная сервировка фактов, поэтом можешь ты не быть, но «гражданиномъ» быть обязан... Я скупил все выпуски, читал неотрывно. Потом решился извлечь вас. И лично выразить свое восхищение.

- Вы требуете прекратить? Но похищение, рукоприкладство, ерничество, все это, я бы, выразился – мальчишеские игры! Извольте немедленно выпустить меня!

- Вы не романтик, Поланский. Своим кудахтаньем, вы вносите досадный диссонас в короткое свидание. – Альберт, скорбно стянул перчатку по пальцу и рассмотрел перламутровый маникюр на правой ладони. Скусил заусенец с безымянного.

- Итак. Господин репортер. Я не цензор и не моралист. Если бросить дело на полдороге будет хуже. Все равно, что вуайера оттащить от замочной скважины в женской бане. Он начнет грызть ногти, потеть и фантазировать. Есть иной способ: отвлечь.

- Извольте отпереть дверь!

Лицо Альберта стало пергаментно и мертво.

- Хорошо. Я отопру дверь, позову моих друзей и оставлю вас наедине. Милейшие люди – один из них цирковой борец, чемпион между прочим, второй – бывший налетчик из Харькова. Вы будете довольны.

Он поцокал в стекло перстеньком на мизинце.

С улицы заглянули в окно два одинаковых плоских бойцовских лица, черные шляпы, сонные маслины глаз.

- Не надо! – заколыхался Поланский – я готов выслушать!

- Вы профессионал, и лучше меня знаете, из каких последних событий можно состряпать сенсацию. Читатель должен переключиться. Ну не собирались же вы до конца света потчевать подписчиков ... бреднями половых органов моих интимных друзей.

- А... Так вам потребна «тэма».

Альберт удивился:

- Позвольте?

- Ну, городской случай, событие, курьез. На «арго» газетчиков: тэма или мясо.

- Да. Я хочу мяса.

- Хмм... – Поланский вытянул губы трубкой, освоился в кресле и порозовел.

- Минуточку-минуточку, я бы выразился. Простите, где мой портфель?

Альберт подал ему пухлый видавший виды портфельчик, Поланский зарылся в его утробу, быстро пролистал вырезки, заметки, листочки из кляпспапира исчерканные стенографическими закорючками

- Весной хорошо идет криминальное, любовное и психиатрическое.

- Не надо любовного. Давайте сразу криминал.

- Вот, прошу: В цирке Туберози во время бенефиса укротителя Бояни произошел ужасный случай. Дрессированный лев ходил по канату, оступился и упал. Придя от этого в ярость, зверь бросился на укротителя, смял его и стал грызть. Начался страшный переполох с обмороками и истериками. В льва выпустили около 40 пуль из «браунингов». У Бояни в различных частях тела вырваны клочья мяса. Через несколько часов он скончался, лев издох через полчаса.

- Невкусно – поморщился Альберт – валяйте дальше.

- В Пензе сын профессора студент Кипарисов убил своего больного брата. Мотивы – в психологии современной молодежи. Под постелью убитого обнаружен склад ручных бомб. Или, вот еще: в городе эпидемия самоубийств. Повесился домовладелец Крыжановский, выстрелил себе в грудь лесопромышленник Зельдин, отравилась опиумом ученица музыкальной школы Янчецкая, девица Шмидт от несчастной любви проглотила толченое стекло, полфунта обойных гвоздей и вязальный крючок.

- Брр, страусиха... Не пойдет.

- В магазин обуви Найдича вошли неизвестные мужчина и женщина и подали владельцу письмо с требованием от имени анархистов трех пар ботинок. Женщина направила на хозяина «браунинг». Последний выдал требуемое и неизвестные скрылись.

- Мелко! – капризно прикрикнул Альберт – Нужен макабр, масштабная трагедия!

- Пожалте. – Поланский выкопал самый протертый листок:

- В ретирадной яме найден труп убитой 4-летней девочки Агафьи Беловой, над которой было совершено гнусное насилие. Двое подозреваемых арестованы.

И вот еще: колорит русской глубинки: В деревне Новоандреевке, Александрийского уезда, девять злоумышленников ночью проникли в хату крестьянина Смикодуба и распяли его, прибив гвоздями его руки к дверям, а ноги - к полу. Затем злодеи зажгли свечу и, сжегши несчастному бороду, скрылись. Причина дикого преступления пока не выяснена

- Вы издеваетесь надо мной, Поланский?

- Но вы же просили макабр. Землетрясение в Ялте, еврейский погром в Нежине, рабочая стачка в Новочеркасске? Ограбление артистки театра «Буфф» Зои Уистити – на двадцать тысяч бриллиантов вынесли и манто из синей сибирской лисы...

- Не тараторьте, дайте подумать. – Альберт устало вытянул ноги на шаткий журнальный столик, уставился в потолок. – Нужен добротный местный материал. Но, с изюминкой. У вас есть выходы на полицию?

- Обижаете, князь. На том стоим. Есть у нашего редактора свои человечки, стенографисты, курьеры, да мало ли. Иной раз на место преступления раньше околоточного прибываем!

- Было что нибудь новенькое за последнюю неделю, чтобы нигде не пропечатывали?

- Да все глухо, как в валенке. Поджог застрахованного склада, квартирные кражи, в Рогозинском низке ломовых извозчиков поножовщина, в заведении мадам Сижу драка, девки студентов стульями побили, два филера на Тестовке без вести пропали... Ищут.

- Так, – встрепенулся Альберт, - Подробнее.

- Старший филер восьмого отделения, Масленников кажется... Нет – Маслов. И стажер, кинолог, совсем еще зеленый, двадцать лет. Отправили их на задание и тю-тю, с концами. Свидетелей нет, никто ничего не знает. Понятное дело – нелегальные отомстили. Это уже не первый случай...

- Браво. Это «тэма».

- Что Вы, мертвый номер. Если по каждому агенту панихиду в газетах...

- Именно панихиду! В городском масштабе. Представляете, заголовки : Беззаветный рыцарь правосудия. Зверски убит при исполнении служебных обязанностей. Можно найти родственников... Друзей, сослуживцев. Обнажить целый социальный срез.
Ночь. Трущобы. Колоссы заводских труб. Голодная пугачевская луна. Неравный бой с инсургентами, рабочими вожаками и анархистами. Молодой неопытный напарник... Хотя... можно подсыпать перцу. Что если напарник... казачок засланный. И сам убил этого... Маслова. Предательски. Коварно. Вероломно. В спину. И ты Брут... У этого второго родня в городе есть?

- Нет. Он виленский поляк.

- Тем лучше, голубчик! Поляки вечно то да се... Ну тут уж вам простор для воображения. Я вашей Музе кляп не вставлю. Будем из Яшки Маслова ваять идола. Хорошо бы фотокарточки из личных дел обоих получить...

- А если тела найдут. Погорим.

- Неаппетитные анатомические подробности, мой дорогой мосье литератор, оставьте мне. А гонорары и проценты за экстренные выпуски уступаю вам полностью. Я в средствах не стеснен. По рукам?

- Ну что ж поделать... – Поланский привстал и азартно потряс руку Альберта – тот скорчил гримаску и отдернул ладонь первым – будто его элегантную лапку обернули не пропеченным блином. – Вы мне симпатичны.

В дверях Альберт пропустил Поланского – исчезла и пролетка и мордовороты в шляпах.
Мирно тянулся городской будний день.

- Сегодня вечером жду вас в левом крыле Арсенального, не пугайтесь, там же будет полицмейстер. С обслугой в разговоры не вступайте, говорите: назначено и смело поднимайтесь ко мне в гарсоньерку.

Эдуард Поланский покивал и, как крыса, юркнул в арку – утек в глухие дворы от греха.

Альберт довольно проводил взглядом крикливые черно-желтые клетки его костюма.

- Берегитесь, папа. Я докажу вам, что политика – последнее прибежище эстета!


Средний план. Интерьер.

Гарсоньерка - будуарчик в новейшем стиле "модерн". А это значит - плавные текучие линии мебели, как подтаявшее мороженое в креманке пресыщенного гурмана, волнистые комодики красного дерева, населенные вычурными флакончиками, дорогими безделушками, нэцке, и прочей канителью и маросейкой.
На стенах в багетных рамах - выкидыши и картавые уродцы Обри Бердслея, и рядом - зачем - то реклама модных моторов "Пежо" - невинная собачка выскакивает из - под колеса керогаза, за баранкой раскорячился запьянцовский Пьеро. Фирма гарантирует покупателям "самоубийственную скорость" - аж 20 миль в час!
В окне-фонаре смеркается, тает и блекнет в мороси вечерняя набережная.

В креслах двое – репортер Поланский и усталый за день Илья Венедиктович Доппель-Кюммель, полицмейстер. Оба смотрят друг на друга, как на рвотное.

- К делу, ваше превосходительство. – торжественно с порога объявил Альберт. – Мне нужен труп.

- В каком смысле труп? - похолодел полицмейстер.

- В прямом. Мертвое тело. Кадавр. Покойник. Причем мне нужен не абстрактный труп, а вполне конкретный. Труп старшего филера восьмого отделения Якова Семеновича Маслова, пропавшего без вести в фабричных кварталах неделю назад. Пожалуйста, устройте мне труп. Плачу наличными.
Поланский крякнул и зазвенел крышкой графина с брусничной водой:

- Князь, я вами, я бы выразился, потрясен!

Доппель-Кюммель сразу встал и угрюмо оправил китель:

- Вот что, господин Эльстон. Я человек пожилой, занятый. Согласился приехать, хотя бы из уважения к вашему батюшке. А вы тут фитюлькину оперетку затеяли. Стыдно-с. Извольте дальшее, без меня. Будьте здоровы. Не чихайте.

- Не торопитесь, Илья Венедиктович. Время детское. Я тружусь для общего блага. В том числе и для Вас.

Альберт искоса глянул в зеркало, поправил в петлице голубую хризантему. При уютном настольном свете ламп слабого накала – его скулы казались нарумяненными.

- Вы же не хотите, чтобы по городу поползли слухи о бессилии полиции. Смешно подумать – филеров отстреливают, как бекасов. Патронов к табельному оружию не выдают. А взятки? А сбор мзды с уличных торговцев, портерных и заведений с девочками? Возмутительный процент дохода с табачных магазинов и вокзальных буфетов. Престиж вашей службы падает, как барометр. Городу нужен новый герой... Ваш коллега.

- Вы в своем уме? Я немедленно иду к вашему отцу... и...

- Идите. Я думаю, он напомнит Вам гнилую историю с отпущенными на поруки фальшивомонетчиками, и с агитаторами, которые мутили воду в казармах при полном бездействии околоточных... А ваша прибыльная афера с зимними шинелями для нижних чинов... Батюшка – антр ну суа ди – вами крайне недоволен. Птичка на хвосте принесла, ваше превосходительство, что кандидатуру вашу под отставку готовят. Повторяю: мне нужен труп.

Полицмейстер, помедлив, сел обратно и покачал сапогом.

- Господи, да где ж я вам его найду.

Поланский осмелел и встрял:

- Как это где? Его же наверное куда-то дели! Сожгли, утопили, закопали

- И надпись написали – злобно закончил Доппель-Кюммель – Ну вас к черту! Мы и так с ног сбились, но как корова языком слизнула и свидетелей нет. В «Черемшине» говорят, что да, были такие, выпили пива, посидели, ушли в четыре утра и все..

- Илья Венедиктович... Труп необходим для торжественных похорон. Это все равно что играть «Гамлета» без черепа. Ну что вам стоит выполнить мой каприз?

- Альберт присел на подоконник, мечтательно глянул на чугунную вязь ограды набережной.

- Погода портится... Сыро. Надо будет камин протопить...

- Ничего себе капризы! А что вы собираетесь с ним делать? В спальне что ли поставите, сюртук вешать? И парнишка то в чем виноват... Стажер? Я его запомнил, славный. В личном деле нареканий нет...

- Будут. Вот его труп мне совершенно не нужен. Ведь он убийца нашего героя-патриота. – Альберт вынул пару листов из папки «личного дела» принесенной Кюммелем – Польский нигилист. Ян Каминский. Внедрен в ряды полиции по заданию террористической боевой группы. А вот и карточка...Ммм, какой фактурный у нас нигилист... Жаль, что у Маслова физиономия удручительная, как потертый рубль, этот финист-ясен сокол куда бы выгодней смотрелся... С другой стороны, Вольтер и Суворов тоже не красавцы. Ну, пусть ретушеры поработают... Нос ему укоротить бы неплохо и мешки под глазами убрать.

- Что ж вы делаете, князь? – тихо спросил Доппель-Кюммель.

- Я делаю Вам приятно и полезно. Наконец-то пресса споет в унисон с полицией. Мы не похороны готовим, а публичный патриотический акт. Родственники у Маслова были? Может быть – он собирал марки, или спичечные этикетки, держал кошку, разводил рыбок? Или мать старушка в богадельне... Раз в месяц платил за содержание, носил гостинцы в платочке. Она моргала, плакала, мелко крестила... Публике нужны человеческие, трогательные штрихи.

- Он один был... Разве что Маня... Он в последний раз рассказывал, что у него гражданская есть, вроде беременна.

- Тэма! Тэма! – Поланский азартно застрочил карандашиком в миниатюрном блокнотце.

- Ну и еще, кажется. Он беллетристикой увлекался... Визитные карточки печатал «король сыска... Джек Маслоff…

- Присовокупите, Поланский. – бросил Альберт.

- Сей момент, ваша светлость.

Крупный план:

Полицмейстер Доппель-Кюммель, черный, как синяк, в дверях.

...- А что если Маслов жив? Вдруг они в запой ушли и через два дня объявятся? Хороши мы будем.

Альберт, обнимая спинку кресла Поланского, очаровательно улыбнулся.

- Ну это, мой колонель, не проблема.

Князь сложил два пальца «пистолетиком» и небрежно сдул воображаемый пороховой дымок.

- Шучу.


@темы: все, кроме смерти

URL
Комментарии
2009-06-16 в 20:31 

Tender
erkenne mich ich bin bereit
Чудесно! Вроде бы противоположных сторон может быть только две, ан нет, в каждой серии герои показаны с новой, и каждая - противоположная 8))

2009-06-16 в 22:44 

vse_krome_smerti
Вы звери, господа! (с)
pilot_01спасибо Вам. Счастье, что кто-то читает :)

URL
2009-06-17 в 00:59 

Clegane
попереду - холодна могила, а позаду - вороги лежать
Бедный Альберт. Куда ты влез.
Ропшин... А Савинков там не пробегал? Эсэры люди общительные...

2009-06-17 в 02:47 

vse_krome_smerti
Вы звери, господа! (с)
Clegane Савинков прототип Ропшина, стихи приведенные в тексте "Радость от того, что я убил человека" принадлежат Савинкову, Ропшин еще появится, сотоварищи. Ропшин - его псевдоним. :). Кстати, и все приведенные "новости" про льва, самоубийц итд - прямые цитаты из газет от 1905 до 1910 года. Укротителя действительно звали Бояни.

Вот здесь весьма интересный ресурс: www.starosti.ru/

URL
2009-06-17 в 13:02 

Clegane
попереду - холодна могила, а позаду - вороги лежать
Я знаю

2009-06-17 в 20:58 

vse_krome_smerti
Вы звери, господа! (с)
Clegane ОК. Извините :)

URL
2009-08-04 в 17:28 

[Ветер Богов] Как яшперица, только больше (c) Проклят сам собою в трёх мирах. (c)
О, бедный Януш!

2009-08-05 в 00:13 

vse_krome_smerti
Вы звери, господа! (с)
Bu_Shunkaku ничего :) он выживет, сильный

URL
     

Все_кроме_смерти

главная