vse_krome_smerti
Вы звери, господа! (с)


Темнота. Шаги. Приглушенный кашель. Далеко лают собаки. Ночной шорох деревьев и кустарника. Спичка-чирк!


Еле проявляются два силуэта - один рослый осанистый Гулливер, второй - щуплый, сморчок сморчком и картуз ему велик. На плечах рослого, как овца у пастуха - собака, хозяин придерживает ее за задние и передние ноги.

Слышно ворчание филера Яшки Маслова,

- От мутота... Забрели...Надо было у церкви налево повернуть, зря поторопились....

Быстрее спички - острый сполох над садами, одноэтажными халупами, косыми серыми заборами, зарослями краснотала и одичавшей смороди.
Двое идут по разбитому проселку, за деревьями - колокольня.

Яшка запинается о проволоку, торчащую из грунта, с руганью подпрыгивает, как ворона.

- Вы полегче - басит Каминский, поглаживая Жульку по длинной грустной морде. - Вот ведь дебри, черт ногу сломит, хоть бы фонарик...

- Фо-на-рик тебе.... Это ж Тестовка, край земли, тут фонарей и через сто лет не будет. Слыхал про отца Пантелеймона?

- Я же недавно в Городе... - смутился Каминский.

- Ну да. А откуда будешь?


- Из Вильны. Направили на практику. У меня там отец остался, и сестра. Букинистику держат. И переплетом тоже занимаемся и багетами...
Только я по переплетному не пошел... Отец говорит - для этого ловкий ум нужен и руки не крюки. А вот звери меня понимают. Ну и я их тоже.

Маслов, задрал голову, снова осветилось небо.

- Что ты все зубы скалишь? Жить весело? И мне было бы весело, кабы молодой был.

- Так вы не старый.

- Много ты понимаешь. У меня вот... Семья теперь. Родим на старости лет. А ты один живешь?

- Почему один? У меня Жулька...

Маслов расхохотался было, но осекся. Жутковато скрипела на ветру разболтанная калитка.

- Велика фигура да дура... Жулька у него... Небось, за твоим кудрявым мордальоном барышни побатальонно бегают. Вымахал... Тебе бы не с собаками гавкать, а балконы подпирать!

Каминский-Белга нахмурился:

- Вы про отца Пантелеймона рассказывали...

- А... да... Есть тут на Тестовке отец Пантелеймон Руднев, настоятель Девяти Мучеников Кизических на Житной, человек широкий, химическими опытами балуется и звездоглядством, бывало ночи напролет сидит на колокольне, как прыщ, с подзорным окуляром и пряником его не сманишь.
Попадья заплаканная ходила... Так он ходатайство в городскую управу подавал, против установки фонарей. Потому как фонарь в здешних местах - штука экзотическая, местные давно уже обладают ночезрением не хуже кота или филина, а кто подслеповат - тот в потемках дома сидит и чай пьет с таком, а не по воровским слободкам слоняется. И вообще от фонарей один чад, угар, копоть, да и свет земной небесные светочи застит, сплошная помеха научным изысканиям. В управе очень удивились такому ходатайству... Все равно никто тут иллюминацию устраивать не собирался. Для казны урон, да и баловство...

- Врете вы, Яков Семенович... где ж бывают попы с окулярами?

Сунулись в самую густоросль, Жулька на плечах Януша тревожно тявкнула - Каминский раздвигал листву и пруты, поднималась из душной зелени мелкая весенняя мошкара... Кряхтя, Маслов возразил:

- А вот не вру. В твоей Вильне, был ксендз. На крыльях летал и убился. В "Дилижансе" про то заметка была...

- Так это в шестнадцатом веке...

- А у нас и сейчас очень ничего себе летают... Только не попы. В Воздухоплавательный парк сходи, через воскресение там один француз полетит, у него машина новейшая – «аэропуп», ему все нипочем, сигару в зубы сунет, руки скрестит и парит без руля. Я Маню поведу смотреть, она просила... Хочешь, и ты с нами?

- Можно...

Вскарабкались на косогор, выбрались на дорогу. Захрумкал гравий под подошвами.

Полыхнуло.

Маслов сунул руку под полу куртки, проверил

- Так, на месте не дай Бог тебе меня Яковом окликнуть. Федор я. Портнов моя фамилия, понял?

- Ага. А у вас пистолет там?

- Ну да. Знатная вещь - марки Люгера. Только он на крайний случай, если попугать придется. К нему, видишь ли, патронов нет.

- Как это?

- А так. На всех патронов не напасешься. Задание у нас плевое, посидим, пива выпьем, послушаем чего-ничего. Разговор какой заведем. Там сейчас те, что с ночной смены сидят. Точнее это я говорить буду, а ты молчи и кивай. Ты мне вроде как племяш, тоже, места ищешь. На железной дороге. Там узкоколейка рядом. Жулька- то твоя чему обучена? Таскаешь ее на горбу, как королеву.

- Она старая, ноги подвертываются... А так она все умеет. Порох может по нюху найти, гремучку, много чего. След хорошо берет.

- Цыц... пришли. Видишь - окна светятся.



Средний план. Павильон.

Простые столы, керосиновые лампы, скобленые половицы. Замерло колесо "трактирной машины" - примитивного фонографа, на стенах - дешевые олеографии, этикетки от чайных коробок, пара лубков - дама с веером и лев, крымское сражение - месиво мундиров, знамен, коней, сабель и облачков пушечных залпов. Полупусто. За столами мужчины - женщин нет, керосиновый свет отражается в граненых кружках, пиво тут бавленное, пена скудная. Приглушенное жужжание голосов. Долбят о край стола вяленой рыбой. С кухни несет жареным луком. Движения мужчин вялы, картинка размыта, подводное царство, где никогда ничего не происходит. Здесь можно увидеть и дорожного обходчика и фабричного рабочего, и грузчика в брезентовой куртке, лица землистые тяжелые, спокойно разговаривают, курящие стряхивают в жестянки.

- Садись, что озираешься, как дурак на ярмарке. - "Федор" оставил Януша, отошел к стойке, взял сразу три кружки. Жулька, вздохнув, устроилась под стулом и вежливо пожевала селедочную головку.

"Портнов" отхлебнул пива, сгреб из миски горсть сущика, вкусно заел, обратился к соседу:

- Здоровьица...

- Не жалуюсь. - буркнул сосед и загородился локтем.

- Я с Отрадной приехал, местечка ищу, красильщики мы. Вот и племяшок мой мается, еле угол нашли, койки две, в общей... может, где берут? Выручил бы, подсказал...

- У Шванка вроде красильщики требуются... - неопределенно промычал второй сосед, сухощавый, злой.

- Не, у них в прошлом месяце перебор был. А что твой тополь киевский молчит, а, Отрадный?

- Та молодой еще, сказать нечего. Он у меня и грузчиком может.

- По грузовому это на склады надо... А что, на Отрадной совсем жизни нет?

- Яйцо десяток - по пятаку идет, молоко только поросятам лить, с синевой, мука третий сорт не каждый день, а на рынке не подступись...

- У нас овсяную муку дают? - встряли с соседнего столика - с песком. Разве на лепешки.

- А по рабочим карточкам обеды?

- Капустняк на воде и ситного кус. Мяса и масла три месяца не выдавали. Только колбасу жареную, но за нее отдельно надо в кассу... Десяток папирос – шесть копеек.

Глаза Портнова блестели, разговор "вязался".

Дебелая сонная баба брякнула на стол сковородку с жареным луком и хлебом.

- Ешьте что ли, полуночники...

Сквозняк свободно гуляет по зальцу "Черемшины", шуршат на столах газетные листки.


переход кадра.

Приоткрытое окно распивочной. Мотается туда-сюда линялая занавеска из набивной сарпинки. За четвертушками стекол заметно посерело небо, проявились в сумерках сараи узкоколейной железной дороги, насыпь, очертания вагонов в ржавых тупиках.

Януш вышел в палисад, поискал глазами клетушку сортира. Собака ковыляла следом, как привязанная. Каминский пожал плечами, пристроился за углом, у поленницы.

Жулька рыкнула, подняла переднюю лапу, напряглась, наставила уши.

- Ты чего, чумичка? - Януш застегнул прорешку, присел на корточки рядом с собакой. Сука тяжко подышала, вывалив язык. И с места бросилась в кусты под забор.

- Пся крев... - охнул Каминский и, придерживая картуз, махнул за ней, перевалился через доски, крепко зацепился штаниной за гвоздь,

Жульку, как молоденькую, несло по кустам, по буеракам, по гнилым шпалам меж ржавых рельс. Жирно блестели мазутные лужи. Януш поскользнулся, скатился под откос, где в канаве надрывались лягушки, с открыточных "богатырских" кудрей сорвало веткой картуз.
Каминский прорвался сквозь мокрые лопухи. Маленький переезд, зады лабазов с намалеванными номерами, будка стрелочника. Ряды вагонов - игрушечных коробов, на таких не перевозят скот или пассажиров - а грузят на больших станциях сырье для фабрик, и номеров у них нет - только трафаретные маркировки "Завод Бадаевского пивоваренного товарищества" "Колокололитейный завод бр. Самгиных", "Красильная, шерстоткацкая и отделочная... Торговый дом Шрадер и Кo"

- Стой! К ноге! - крикнул Каминский- Белга.

Жулька повертелась, встала у ветхого вагона и уверенно, как учили, дважды "дала голос".

Януш, трудно дыша, подцепил карабин поводка к ошейнику.

- Вот дурында... Что мы Якову Семеновичу скажем?

Собака ласково, как нянюшка, смотрела на хозяина.

- Гаф-ф...

- Гаф-гаф-перегаф. - в сердцах передразнил ее Каминский, светлые вихры налипли на лоб. - Вот вернемся, пропишут нам такой "гаф", что и не снилось... Погоди-ка... Ты серьезно?

Каминский подергал дверь вагона, скрежетнул засовом, посыпалась ржавая пыль, засов въелся намертво, только дрогнул в пазах.

- Да его век не открывали... Порожняк.

Януш обошел вагон, потянул на себя расшатанную доску... Сильнее. Кракнуло. И с треском отвалилась доска.

Каминский просунул в темноту руку, нащупал обертки, под хрустящей бумагой подавались бруски, вязкие, как халва.

С усилием вытянул один, развернул, из синей обертки на его широкую ладонь выпал брусок, наощупь как мыло... Каминский отщипнул чуток, растер в пальцах, понюхал.

Он вытаращил и без того крупные карие глаза, за неимением другого собеседника обратился к Жульке.

- Гремучий студень... Елки-грабли!

Различил маркировку на вагоне "Ситценабивная фабрика Прохоренко".

- Хорош ситец. Да таким количеством полгорода на воздух можно пустить... Ну, мать, вот удача, так удача. Как же ты след взяла? Значит из «Черемшины» носили... И не охраняют даже. Наверное, думают, спрятали в лесу дерево, тут вагонов уйма, ищи-свищи.

Януш аккуратно пристроил доску назад, даже поплевал для верности.

Потрепал суку по холке, шепнул азартно:

- Пошли! Правду говорят: новичку - фарт!



Януш второпях не заметил, как от соседних с "подарком" вагонов отошли три тени - сумерки обманывали, и даже промельк молний воробьиной ночи перед рассветом ослаб.

Один из темных быстро проговорил, не вынимая руки из кармана мятого плаща.

- Аршак, Горцев, оставайтесь тут. Я напрямик до "Черемшины".

Из оттопыренного кармана послышался четкий щелчок.

переход кадра. общая. павильон. свет приглушен.

-переход кадра. общая. павильон. свет приглушен.

-... А к мануфактуре и не суйся, английское сукно, костюмное, только с рук по субботам, а цены - мама не горюй, за отрез - четвертак, без запроса... Вот тебе и станция "Отрадная".

- "Портнов" уже явно налился пивом, стал "своим в доску" - сдвинуты на край стола неубранные пустые кружки, закоптелая сковорода до блеска вылощена хлебными корками.

- Иди к нам, Федя, на мыловарню, - хлопал его по плечу подсевший к столу рабочий - там нужны подсобные, обучишься быстро, а платят без задержки, и племяша своего... А кстати - долгонько он до ветра ходит!

- Да... Не торопится. Может, спать завалился? Он на выпивку слаб...

- Замерзнет. Ночи еще холодные. - усмехнулся один.

- Да он бугай, его хвори не берут.

- И бугаи дохнут. Ну что, еще по маленькой?

"Федор" тревожно зыркнул на дверь, но встать из за стола было некогда, уже завелись знакомства...

переход кадра. Средний план.


Чердак "Черемшины". Непролазная рухлядь. Перевернутые скамьи, ящики, тюки с тряпьем, худые корыта и тазы. Балки под крышей заляпаны голубиным пометом и сами голуби спят тесно, как чучела на складе.
На табурете - фонарь, два человека, женщина и мужчина -
Мужчина высокий, болезненно худой, узкий, угольная полоска усов, пятнышко бороды - как говорят в городских парикмахерских "а ля Анри Катр", смотрел в круглое слуховое окошко. Пиджак наброшен на плечи, болтаются рукава. Женщина сидела на полу, обхватив колени.
Зритель сразу узнает обоих - это "Лева" и Софья. Между стеной и лампой – квадратный люк.
Три уверенных удара в дерево.

- Лева, снизу стучат.

- Слышу. Молчи. – Лев крепко дернул за кольцо, в открытом люке замаячила голова Темного.

- Что?

- Погано. Шестой склад спалили. Дубина с собакой.

- Кинолог! – заметила, вставая, Софья. – Новенький...

- Молчи, я сказал, – отмахнулся Лев - Где второй?

- В зале. Треплется.

- Скверно. Думал их по пустой прокатить, придется по быстрому. Так. Сова – ты здесь, свет потуши. Вальтер, выведи второго на двор, как хочешь. Потом еще троих возьми, с литейного, будет дело.

- Добро. – откликнулся темный Вальтер и тяжело ухнула крышка люка за ними


Переход кадра. Зал Черемшины.

- ... Хотел я на юг уехать, поставить сады... Хозяйство. А что - благодать, абрикоса своя, синенькие свои, козье молоко с утра, даст Боже женюсь.
А потом высчитал, у меня дело к полтиннику катится, а чтобы хозяйство завести, нужно еще двадцать годов с гаком копить, курить вон бросаю, дорого выходит... Тут фунт дыма, там фунт дыма, вот тебе и все в трубу... - грустно проговорил "Портнов" и окунул нос в полупустую кружку...

Соседи сочувствовали. В зале заметно поредела публика.

В зал ввалился веселый рыжий дядя, рожа в оспинах, плащик дрянной на плечах горбом, подкатил к столику, пригляделся, и сгреб Портнова за грудки.

- А, вот ты где, гадюк! Иди, иди сюда. Поговорим.

- Ты чего, очумел? Пусти, порвешь... Братцы, да что ж это делается! - взвыл, отпихиваясь "Портнов".

- Что, Федька, думал сухой из воды выпрыгнешь? – хрипло напирал рыжий - не слушайте его, братцы, он мне месяц как должен. Ты сперва должок верни, а потом пиво дуй! Я т-тебя...

- Пусти, стерва! Я тебя не знаю! Ты спутал...

- Ар-ртист! А ну, пойдем - выйдем! Там распутаем.

Никто из соседей-собутыльников не двинулся с места.
На кулачках рыжий выкатил «Портнова» во двор, тот повторял, загребая ногами.

- Я неделю как приехал...

- Заливай. Все знаю. Шевелись... – проговорил рыжий и толкнул «Портнова» в прогал меж поленницей и забором.

Яшка Маслов рухнул спиной вперед на поленицу.

Выпали с сухим треском две березовые плашки.

Вплотную из полутьмы выступил Лев.

Молча, точно воткнул заточку в печень по рукоять.

Яшка хрякнул, осел с открытым на зевке ртом. Вальтер быстро наклонился, дернул его голову, как кочан, вверх и вбок.

Бегло охлопал карманы, вытащил пистолет, пару смятых рублевок, рабочую карточку, и перетянутую бечевкой пачку белых визиток. Различил буквы:

Маслоff…Король сыска. … ,безнадежных дел...

- Ишь ты, короля убаюкали... – хмыкнул Вальтер - Разве выбросить?

- Оставь, – ответил Лев.

Мертвого утянули за ноги в крапиву, под сарай, спихнули по дощатому настилу для ледника в люк погреба.


Переход кадра, средний, рапид

Разбрызгивая глинистые лужи, спешил к распивочной по Николиной горе Януш Каминский-Белга, трусила, натягивая поводок, покорная сука Жулька.

От забора «Черемшины» наперерез ему побежал вразвалку человек – неуклюже валяло его вензелями – пьяный. Потрюхал рядом, схватил за рукав, заблеял:

- Э... Кудрявый... Продай собачку, продай! Рубль кладу... Куда летишь? .. Там нету ничего!

Януш затормозил, разбрызгал грязь из глинистой лужи, дико глянул на пьяного, дернул руку.

- Отцепись... Погоди, как так ничего?

- А так, – пьяный икнул, тпрукнул губами и сыпанул Каминскому в глаза махорки с красным перцем.

Каминский зарычал, вслепую ударил пьяного кулаком в скулу, отступил – но сзади под колени подкатился второй, опрокинул, сцепились, пошла возня, подбежали еще двое,

Каминский из последних сил поднялся, стряхнул с себя «гостей», как травленый медведь, крикнул горлом:

- Дядя Яша! Тикайте!

Прыгнули сзади на спину, рванули рот пальцами. Кое как повалили, стали вкруговую пинать, как мучной куль.

- так... так... так..... – жарко приговаривал Вальтер.

Заходилась злобным брехом Жулька, бросалась на кодлу, рвала за штаны, получила наотмашь штырем по хребту и, визжа, поволокла задние ноги по колее...

Бледный Лев выглянул из калитки:

- Кончайте. Шуму много. Дело в обрез.

Два удара штырем – хряск! хряск! Жулька вякнула и протянулась.
Януша быстро пырнули под ребра. Он лягнул ногами и захрипел.

- Зачем столько били? – недовольно сказал Лев.- Грязно сделано.
- Здоровый черт, запросто не повалишь. – Вальтер прижимал полу мокрого грязного плаща к разбитой налитой синевой щеке. – А стрелять нельзя – всю слободку перебудим.

Литейщики отволокли Каминского за ноги – провезла борозду по грязи золотая голова.

Хозяин «Черемшины» курил на крыльце. Глянул на Льва исподлобья.

- Тепляков тут не оставляйте. Я вам не покойницкая. И так до утра будем затирать.

- На – Лев тиснул ему в карман фартука пару смятых купюр. – Мешки есть?

- В каптерке.

Средний план. Движение.

Речка Тестовка – порожистая, петлистая в бузинных берегах, совсем сельская, как и большинство малых окраинных рек – кое-где в зелени серые домишки, черные колеса мельниц, прачечные мостки.

Серенько по-стариковски светало. Чикала в кустах птичья мелочь.

От основной реки отходил разрытый заболоченный поток – брошены доски, вырыта канава, заступы, перевернутая тачка – отток Тестовки забирают в трубы, грязи по колено, тянули канаву до старого коллектора – открытый кирпичный колодец, решетка отброшена.

Промокший мешок ухнул в трубу. Плеснуло.
Вальтер отер лоб.

- Оба. Управились. Пошла душа в рай...

Помятый в драке, чумазый литейщик бросил следом Жульку, отер руки о траву.

- А землекопы не откроют?

- Не, снесет. Там течение в Реку. Если где и застрянет, то по трубе дальше, тут сроду обходчиков не было. А роют тут уже не первый год, глянь –

Вальтер пнул тачку, та застонав, развалилось – доски прогнили, да и на заступах отчетливая ржавчина, вывалы глинозема поросли сорняками.

Лев, отвернувшись, столкнул ботинком в Тестовку щепку, бездумно смотрел, как она, крутясь, плывет под мост.

- Пошли. Мне еще в училище к восьми. Сам понимаешь, в грязи по уши не поеду.

Вальтер покачал головой:

- Хорошо тебе, в штиблетах по гимназиям чикиляешься... Географию читаешь...

- Читал. Теперь повысили. До инспектора.

- Сироток в угол на горох? Или розгами?

Лев оступился, прихватил Вальтера за плечо, но тут же отстранился, отер ладонь.

- Скорей уж директоров. Ты поменьше языком горох молоти. Передай Аршаку, чтобы перегоняли груз из шестого срочно.

- Добро.

Переход кадра. Средний план. С переходом в крупный. Деталь. Свет естественный.

Полукруглый тоннель коллектора. Кирпичный низкий свод с селитряными разводами.

Слабый круглый свет из колодца – видны узкие поребрики-переходы по краям мутной, тяжелой, желтой воды, которая катит с шумом в темноту, обегая надвое мусорный затор.

Шум постоянный, густой, каменные кольца прекрасно резонируют гул.

Один мешок валяется поперек прохода, тускло различим грязный мех Жульки,
Мешок дернулся, откатился. Внутри рвался, стукал черепом о кирпичи человек.
Мешковина треснула, подалась, расширяя зазор, впились в края окровавленные пальцы.
Януш сел в обрывках, выкашлял кровь, не лицо - месиво, один глаз стянулся в щелку, будто вынули.
В светлых волосах запеклись печеночные сосульки сгустков.

Каминский выгнулся, как гусеница на углях, заперхал разорванным ртом. Перевалился, пополз, напоролся ладонью на расшлепанную жулькину голову.

Волчья губа, осколки клыков, белое в красном. Из сломанной лапы торчала кость. Поблескивали медные бляшки на ошейнике.

Каминский прилег рядом, погладил Жульку по мокрому вздутому боку... шепнул, булькая – с каждым звукам на губах лопалась красная пенка:

- Дя...дя Яша...

Монотонно и непрерывно катила душная вонючая жижа в темноту.

Каминский пополз дальше, в кишку коллектора. Неловко поволок Жульку за собой, потом разжал руку, падаль соскользнула с поребрика, коротко плеснула и все.

Переход кадра. средний

Сгорбленные плечи застили скупой свет. Каминский то полз, то шел, хватался за стены. Куртку сбросил, тащился в рубахе, живот сильно промок.

Он крепко зажимал ладонью горячее подреберье. Пару раз вытошнило желчью. Стоял на карачках, опершись на кулак. Упрямо ковылял дальше.

Тоннель коллектора вильнул вправо. Гнилой отнорок, вверх - железная лесенка, свет, переплет решетки.

Каминский- Белга медленно подтягивался по лесенке, марал кровью сырые ступеньки-плашки.

У полукруглой решетки он замер, ткнулся лбом, жадно «про запас» дышал. За ржавыми прутьями – лопухи, щебенка, прошлогодняя прелая листва.

Ему повезло – решетка не была закреплена по низу. Замычав, он протолкнул ее плечом и наполовину вывалился на землю. Дергаясь, откатился в душные заросли желтиков-одуванчиков.

С трудом разлепил левый глаз.

Пустырь, битые бутылки, мусор.
Приземистый забор, с провалившимися секциями, за ним – чудились в мареве – ровные грядки, облупившиеся ограды, линялые розы на жестяных крестах, серый силуэт гипсового ангела-плакальщика.
Все это меркло, терялось, распадалось и снова плясало невыносимо.
Януш шагнул через забор, согнувшись, и зажимая живот обеими руками.
Сыро подалась под ногами еле заметная тропка Варварьинского кладбища.

Сомкнулись над головой старые вороньи деревья.

Каминский добрался до тлеющей кучи прошлогодних листьев, будто возражая кому-то, внятно сказал:

- Нет.

Скорчился ничком в тесном проходе между могилами.

На утреннем ветру остов проволочного венка царапал табличку с полустершимся именем:
«Степанида Мокеева. Девица. Житiя ей было 19 лет»...


Переход кадра. Общий план


Казарменной зеленой краской вымазанные стены. Немытое окно. Портрет Императрицы в музейной раме с маковкой-короной.
Под портретом - по трафарету набитое на холсте библейское изречение:
Розга и обличение дают мудрость
Длинный стол с мисками и ложками. За столом стоят одинаково обритые мальчики в коричневых гимнастерках, заниженные пояски, пуговицы под горло.
Нестройные детские голоса:

- Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняеши всякое животное благоволения.

Два человека стоят в дверях - один пожилой, седовласый, в синей форме классного надзирателя, второй – в нем сразу не узнать «Леву» с Тестовки – пристойный, под Чехова деланный господин, в костюме-тройке, на носу – немецкие очки, трость с набалдашникам «под янтарь». Только лицо меловое, и под глазами – брюзглые мешки.

...- Вот видите, Леонид Сергеевич, у нас все в проформе – угодничает седовласый - Сегодня щи, греча с мясом, жиры по норме. На полдник – молоко с галетами. Желаете лазарет осмотреть? Сегодня белье меняем, и баня у нас...

За окном виднеется узкая мощеная улица, кивают тонкие липовые ветки, мимо окон бредет человечек с докторским клеенчатым баулом и досадно гнусит:

- Вылегчаю котов! Кота подрезать кому не надо ли? Кастрация котиков!

- Ростовцев, окно закрой! – рявкает надзиратель – и тут же меняет тон, на елейный – Что поделать, влияние улицы... Так в лазарет пройдемте... Или в карцера?

И снова рявкает:

- Приступайте!

Мальчики садятся на скамьи, придвигают миски – слаженно стучат ложками.

Леонид идет вслед за надзирателем по коридору училища.

- Наливочки желаете? – спросил надзиратель – Черноплодная...

- Не пью. – отрезал инспектор. – в карцерах у вас много душ?

- Четверо. Отпетые. Нарушение режима, дерзость, двое по воровству, из хлеборезки булку вытащили.

- Всех ко мне. Сейчас. На беседу.

- Да как же... Им еще сутки положены.

Инспектор снял очки, помассировал красный следок от дужки на переносице, сказал с неприязнью:

- Кто соблазнит малых сих? Слышали? Вам сказано – ко мне. Мальчики сильные, не анемичные? Возраст?

- Младшему двенадцать, остальным пятнадцатый год... Здоровы.

- Ведите. И скажите, чтобы принесли чаю и хлеба с маслом. Дети – нам нужны. Они - наша надежда. – на этой наставительной ноте инспектор хлопнул казенной коричневой дверью кабинета.




@темы: все, кроме смерти