Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
18:26 

10. Воробьиная ночь. Безноженька

vse_krome_smerti
Вы звери, господа! (с)








Общий план. натурная съемка в движении.

Переулок, окошки нижних жилых этажей - занавески: ситчик в цветочек, горшки с геранями и бальзаминами. Вывески мелких лавок «пиво-раки», «машинные и технические масла», «бакалея Иконникова» .

Прохожие: дьячок подметает ряской мостовую, две коричневые вдовы среднего пошиба с базарными корзинками, бездельник с бамбуковой тросточкой в демисезонном пальто-реглан, пристроился в фарватер к тихой девушке с нотной папкой подмышкой и эдак с намеком подкручивает гаденькие нафабренные усы, барышня, придерживая шляпку, поспешно семенит на другую сторону улицы.

В подворотне у водочной лавки-"казенки", где торгуют на вынос, уже стоят три-четыре пролетки - морды лошадей в торбах, извозчики сошлись у стены и ударяя "красными головками" бутылочных пробок о штукатурку сбивают сургучную нашлепку - вся стена рябая от этих "красных меток".

Чистильщик азартно орудует двумя щетками над штиблетом коммивояжера с баульчиком - совершенно похоронный типаж в черном котелке.

Бредет по пустынной мостовой, как лунатичка по карнизу, закутанная баба- рыночная покупщица, зевака и кромешная дура.

Из прорехи в шали виднеется насморочный нос-пуговица, пухлые щеки и ямища рта.

Под мышкой у бабы скучает в промокшей суровой бумаге жирный снулый судак с белым вздутым брюхом.
С носа и хвоста судака капает мутный сопливый рыбий сок.
Баба, раззявясь, замирает у фонарного столба и всматривается в афишу - водит грязным пальцем по строчкам, губы шевелятся - разбирает по складам.

Судак, как тесто, клякло шлепается на мостовую.

Баба хватает рыбу, тискает ее в тряпье.

И снова втыкается в афишу припухшими бараньими глазами.



Крупный план:


Афиша на столбе, отпечатана криво и броско красно-черный шрифт, имена дописаны чернилами от руки. Почерк гимназический.

"Общество прогрессивных поэтов "Крапленый Валет", желает пригласить всех избранных на творческое чаепитие,
адрес Водовозный переулок, 23. Ночная литературная кофейня-монстр "Безноженька".

Вас ждет ШОКЪ.

Долой мещан, филистеров и двуутробок!!!

Да здравствует вольный стих! Да льется он первобытен и дик! Наш молодой голодайный крик ниспровергнет Бога лик!

Дорогу - молодымъ!
Вся власть - поэтамъ!

Примечание: Чтение поэз и эпоидов - строго по списку гостей.
В программе - фуршет, кекуок и бесовское действо! Зажигание серных спичек! Гоголизмы и гофманиана! Таксидермический месмеризм! Три тысячи бритых старух!

В чаепитии участвуют:

Мартовский заЕц - молодой автор поэзоневроза-дилогии : "Экстазы Марсельезы" и «Аденоиды содомизма»

Безумный шляпник - юный автор сборника "Заикаканье"

Соня - несовершеннолетняя автор - спортсмэнка и суфражетка, пожелавшая остаться неизвестной и ныне и присно и вовеки веков - автор романа-трилогии " Лизочка: сэксуальная пантэра».

ЖДЕМ! ЖДЕМ! ЖДЕМ!"





Общий план. Интерьер. Наплыв. Детали


Каменный подвал, длинный и неуютный, как ангар вагонного депо, крыша сводчатая, какие-то трубы под потолком, разводы селитры, тусклые керосиновые лампы, адски накурено - и лампы сквозь папиросное марево, как желтые глубоководные медузы, смертельные реснички тропических росянок - ссаный насекомый свет.

По сырой зернистой штукатурке – аляповатые сочные росписи-фрески, какие-то грандиозные носы, петлистые уши, вазы с фруктами, розовощекие голые бабищи хороводом над головами посетителей, греческие пастушки мужского пола с вареными коровьими глазами, лошадиные головы, слоновьи цветы и золотые китайские птицы: все это хищное нарочное, оранжерейное так и прет из стен напоказ.
Каждый жирный малярный мазок - как шлепок по мясистой ягодице.

Людно и говорливо. Шиньоны со шпильками, лысины, проборы.
Овалы столиков, крахмальные куверты, алого бархата сборные шторы, золотые яблочки-ароматички, аквариумы с золотыми пуассонами, белейшие фрачные пластроны и шляпки-неведимки с перьями лирохвоста, офицерские погоны (откуда бы) и слепой отблеск стекол пенсне.
На столиках прямо в горлышки бутылок воткнуты свечи – фитильки на сквозняке клонятся влево.

Сутулый студент закурил. От его «собачьей ножки» – прижгла свою пахитоску дамочка с прошлым – и откинула длинную ладонь с длинным мундштуком и выпустила длинный столб дыма из ноздрей, сама длинная, как латинская буква «X» в тисках китового уса.

«Безноженька» открыта совсем недавно - и верно, раньше в погребе этом помещался винный склад, еще шуршит на керамиковых плитках пола солома....
Еще не разрушены грубые дощатые полки для номерных бутылок, еще царит сырость и селитра в углах.

И безноженька имеется – она встречает гостей у испода крутой лестницы: девка-культяпка с испитым лицом – косы вокруг головы, на тяжелой груди – блузка в крупный горох. Инвалидка-обрубок воткнута в ящик на колесиках, ноги у нее отняты кажется по самый зад, но она весела, дебела, пьяна – бывшая фабричная Клавка.

Ее наняли на вечер для развлечения и она слабо понимает, где находится, но ей здесь тепло и не бьют.

Рядом с Клавкой водит смычком по кошачьим кишкам скрипач, нажаривает для смеха местечковый танец «маюфес», других он не знает, обычно играет на свадьбах.

Клавка, половина человека, хохочет, жует, кроша, капустный пирог. В ложбинку меж творожных грудей тиснута початая «чекушка» водки.
Мимо распухшей рожи Клавки-безноженьки мелькают по ступеням вниз брючные ноги, мужские туфли, точеные каблучки, капризно забранные подолы дамских туалетов, хитро подкованные острия лондонских тростей.
Со звоном и шелестом гости швыряют монетки и купюры в круглую картонку.
Кто-то уронил сосательную конфетку в розовой бумажке.
Клавка булькает зобатым горлом.
Скрипочка пилит.
Хорошо! Жарко! Еще!


Средний план, с переходом на крупный и диалог


Шляется меж столиками, городского разлива звезда – Лиличка Магеллан в страусиных бальных перьях, поэтесса с пекинесом в шелковой авоське - вся порыв, вся – мигрень!
Теплый финьшампань дремлет в богемских хрустальных бокалах-лилиях. Лиличка бледна, как гипс. Пекинес спит. Он привык ко всему.

- Милые! Я с вами! Сколько молодых лиц! Я все мучилась, мучилась, пойти – не пойти, и вот вырвалась! Душный быт, будни, проза! Вавочка! Вася! Умоляю!

Лиличка повисла на плече коренастого молодца и вопит на весь зал:

- Вава? Ты еще не вывел угри? Ах, ты, моя морда дорогая! Без обид и конфуза – что естественно, то не стыдно! Гарсон! Папиросу и водки со льда! Мексиканский перец и лимон! Вава, Господи, как я рада! Целоваться, сейчас целоваться!

- Иди домой, фригидная! – потрясает мускулами поэт Вава и стряхивает даму в проход меж столиками, как столбик пепла.

- Миноги в горчичном соусе! Филе миньон! Два! Литовский хлодник! Повторить! Потофе на пятый столик! – надрывается официант у кухонной двери.

Возятся двое служителей у сцены-подиума, как и вся обстановка здесь, сколоченной наспех.

Вава Трэвога, злокачественный юноша призывного возраста в люстриновом пиджачке и розовом чепчике, влез на шаткий столик близ пианино.
Рявкнул:

- Вот вам! Разложение старых форм! Молчать не могу - и не буду и не буду и не буду!

И рубя ладонью дымчатый воздух подвала выкликает Вава, краснея одновременно скулами, висками и розовыми оборками чепчика:

- О подруга моя, прислуга, молчи!
Ароматы рейнвейна, этуаль из оркестра...
Не весталка, не весть чья невеста! Но вести
Дурные разносят по весям...
Врачи!
О двенадцать убитых - тринадцатый я,
Распряженный фиакр, Опорожнен фиал.
Флер д оранж, и букетик фиал
Так убийственно мал!
Я - Сахара, Самум, Революция, Нация, Шторм.
Я на цыпочках эльф, заглянувший в ничто...
Чтобы что!
Смерти по горсточке в каждый рот,
Был я ангелом - стану - крот!
О, подруга моя, прислуга моя, умрем...
Тыкывык! Кубода, кубода! Гумц!Гумц!
Лабада, любода, бебека, лебезяй!
Ям, ням, мамана, убубу!
Убубу лебедей!
Лебедей!
Где??? Прыщ! Хвощ, борщ, дощщ, мощь!
Катерпиллер!
Дыррррр! Мрак! Бряк!
Мяя-кушка! Пы-ыпочка! Ё-олочка!
Тинь-тинь – трах!
Квак!


Поэта Трэвогу стащили со стола за ногу, поцеловали сразу две фрикаделистые курсистки, а у них в глазах - синева, а грудки колышутся едва.
Сквозь дым контрабандного индийского сандала и папирос первого классу "Тибет" от столиков доносятся вялые клики:
"Браво, Вава, жарь до пеплу!» «Так им и надо!» «Все равно все пьяные!».

И тут же затолкали Ваву и забыли, следующий претендент занял внимание публики.

- Я правнук Царя Ирода! Мне две тысячи лет!

- бронированный подросток Бугай Гаевский в канареечной кофте с колоссальным лиловым бантом взгромождается бутсами на сцену, раскланивается бритой головою. На блестящем черепе - крест - накрест телесного цвета пластырь. В руке – половник с дырками.
Орет с надсадой:
- Взвод,
Цельсь
Пли!

Тиф.
Цельс!
Спирт!


Вырвало
Родину
Начерно!

Голову враг на пику вздел!

Годуновы
кровавые
мальчики,
В пиз- де!

Гром.
Граб.
Грот

Вот.
В рот:
Анекдот.

Жид меня
Повстречал
у ворот
И... живет.

Улицы
косоротятся,
Переулки
косоворотятся,

Богородица
простоволосица.

Мама, выйди,
и поглазей.
Бог, закройте,
заткните хайло газет!


Смена кадра. Диалог. Детали.


Гортанный матерок Гаевского потонул в нежном говорке русой хорошей девочки за столиком у окна. Оплыл воск по бутылочному горлу, хорошая девочка теребила ворот вышитой по льну цветиками малороссийской сорочки. И бормотала, полузакрыв глаза, своему лысому виз-а-ви бредни. Лысый бодро разделывал ножиком-вилкой бифштекс и заразительно, с причмоком, жевал. Хорошая девочка старалась перекричать гомон погреба:

- ... Когда я жила у мамы в Житомире, мне няня сказывала побасенку...

- Фляки! Три! Горошек мозговой! Разварной макрель! Отмена! – настырно вклинился официант.

За узким оконцем то и дело электрически вспыхивала весенняя синева – катила фронтом на Город, против течения Реки – по всем мостам и ржавым крышам с люкарнами и воровскими чердаками – сухая ночная гроза. Вздрагивали без грома электрические разряды, с треском рассыпался свет за крестовыми рамами.

- Няня говорила... В Житомире... Воробьиная ночь со сполохами бывает раз в шесть лет... Папоротник цветет... и рябинки... Колдуны варят привороты. Петя, вы не слушаете! Петя, я так не могу, я поеду отсюда... Петя, меня тошнит! Вот жила я у мамы в Житомире...

- Люблю гра-азу в начале мая, когда весенний чтототам! – густо из живота отозвался едок Петя и скучно пожал под скатертью лягушиную девочкину коленку.

Сухие сполохи за отодвинутой занавеской – сверк-сверк!

В проходе меж столиками уже тесно танцевали пьяные потные пары с привизгом и стуком каблуков.

- Мой голос все равно не будет услышан. Это – автобиографическое.



На сцене Ида Рубинштайн, вечно шестнадцатилетняя блондинка в лиловом платье для коктейля. На тощих плечах - черная цыганская шаль с красными розами и маками. Ида прижимала бисерную театральную сумочку на лямочку к нулевой груди. Зрачки расширены. Как ангел.
Поэтесса декламировала, раскачиваясь нараспев, упирая в нос на букву «Э»:


- Виолэтта, больная сирень.
У лазорево - пенного моря.
У причала с печалью во взоре
Виолэтта - больная сирень.

Виолэтта, больная сирень,
Паруса небеса воскресили.
Бескорыстны весны клавесины
Виолэтта больная сирень.

Виолэтта больная сирень
Экзотических слез лазурее
Ты склонилась к ногам Назорея...
Виолэтта - больная сирень.

Электрический шорох кружав,
Берега Магелланов и Куков,
Чрева монстров и бисерных кукол,
В потаенном экстазе дрожат.

О, в каком из полдневных Соррент,
Я увижу твой профиль, напротив...
Мы обрушимся в прозу, как в пропасть
Виолэтта - больная сирЭнь!

На глаза Иды навернулись честные, как у трехмесячной телочки, слезы.
Чуть-чуть потекла тушь. Боже, какая чушь... Чтица изломанно спустилась по шаткой лесенке, ее немедленно схапал под локоток некто в тирольской шляпе с фальшивыми усами - и шепчет, шепчет в розовую раковину ушка атласные непристойности.

Ида устало отмахнулась – оставьте меня, самец! - и, кривя меланхолический рот намотала на вилочку яичницу – глазунью с чужой тарелки.

Под жалкий дребезг специально расстроенного пианино блондинку сменил месье Брют, инфернальный андрогин, дамский угодник, ребенок - апаш. Душа общества. Кудри, жабо, безупречный смокинг, нарцисс в бутоньерке

Брют был краток и брезглив, как кот на снегу. С публикой общался сквозь зубы. На записки принципиально не отвечал.

- Новое.

Читал снисходительно, часто приглаживая ореховую с отливом прядь на лунном лбу.
Дамы восторженно пищали носиками и заказывали крепленое крымское.



- Я провожаю умерших. Отблеск
Солнца на кровлях. Кто там? Не ты....
Девушка пела. И длился обыск
О, немота его понятых.

Облако. Марево. Марта просинь
Яблоко, боль, короли, рубли
И овдовевшая Марфа просит:
Не хорони его, местный клир...

Было нам холодно, зябко, колко
Волки входили. Затем - волхвы...
Возле горбатой родильной койки
Ландыш - с полфунтом простой халвы.

Я провожаю умерших. В волость
Рая. В губернию Никогда...
Девушка, пой... Потеряешь голос.
Имя. Девичество. Города...

Ярого воска топили ночи...
Темный в погонах кричал: Назад!
Гроб. Кисея. Поцелуй в височек.
Все. Отойди. Отведи глаза.

Отчитав Брют, без сердца поклонился: наше вам с кисточкой! Ароматная прядь взлетела и красиво упала на лоб.
Маэстро Брют сошел в зал кафе и спросил водки, и даже обнял бедную всеми покинутую Лилю Магеллан и покормил рыбной котлеткой пекинеса.

На бледных пальцах – наборные перстни, слишком слабые соскальзывали в соусник с жирными потеками бешамели.
Дрожали свечки.
За окнами вздрагивала, электрически скворча, воробьиная ночь.

Вдребезги грохнула фарфором об пол овальная селедочница. И уже, без пардону, зажимая ладонью рот, сбежал в клозет из за столика, залетный офицер, и покатилось под столик надкусанное яблоко.
Заварилась в погребе невероятная муть, и трое вывели одного и побили, но полицию никто не крикнул – все свои, фискалить не принято.
Темная кровь замарала ноздри и белую розу в вазоне.
Хохотала в ящике с колесами безногая Клавка.

Никто толком не смотрел на сцену, где в полудреме играл тапер, где глумился над публикой кухонный чад и табачный дым. Шаманили и мельтешили клавиши.

Читал с места самородок Саша Англетер, в простой голубой рубашке навыпуск с шелковым отливом, золотой поясок, алые кисточки. Рус. Голубоглаз. Румяна смазаны вкось. Со вчерашнего дня пьян, отчего мил. Говорил напевно:.

...И за кем я только не хаживал,
И кому не ломал хребта,
Мало прожито, много нажито,
Бархат-кожанка, гной в уста...

Азиатчина, голубятенка,
То стреляю, а то кадрю...
Хулиганщина, отсебятина...
На прилавок склоню кудрю...

Вспомню матушку, избу, телочку,
Три иконы на теплице...
Разговоры в ночи. Иголочка,
Погадай ты мне на кольце.

... Да, Ты прав, в начале было слово.
Спит торжок, пушится вербный куст.
В этой жизни ничего не ново:
Умереть? Конечно. Завтра. Пусть.

- Умремте! Умремте! Умремте! - истерически рыдала Лиля Магеллан на коленях в предбаннике дамской комнаты и рвала на груди крючки голубого лифа.

Кудрявые подруги сбрызнули ее из сифона холодной водой и вывели под руки.

Заполночь.




- Десерт Фламбе! Стерлядка а натюрель! Рассольник с почками четыре порции! Бефстроганов моментально! - хрипел официант.


Крупный план. Диалог восьмерка

-... заметь, счета всей сволочи оплачиваю! Кабак с хабалками! Но если не брезговать – золотая жила! Взять любого, вытрезвить, отмыть, переодеть в белое – талантищи, священные звероящеры! Люблю! - Альберт возил двузубой вилочкой по тарелке перья зеленого лука и дольки моченого чеснока,

- Так «люблю» или хабалки? Ты разберись, Бога ради - Вавельберг закрутил на столешнице стаканчик с тяжелым дном – крахмальный воротничок – фасона «отцеубийца» подпирал сытый двойной подбородок юноши, он явно вышел из роли перепуганного дебютанта – Пора баиньки... Полвторого ночи, пора честь знать. Экипаж ждет...

Приятели пили ананасную воду на выгодном месте – у самой сцены за столиком с
неубранной табличкой «Reservee» посреди.

- Тоже мне Клондайк, тут не золотоискатель нужен, а золотарь. Знаешь, есть такое понятие «золото дураков» - блестит сильно, а на деле – пшик. Пирит, по географии гимназисты проходят.

Мишель выдавил в стопку половинку лимона.

- Твое здоровье, Берти.

- Не дождешься, ангел мой. - Альберт, отмахнулся, с пятого раза мелко чиркнул спичкой по краю коробка – спичка погасла, он с досадой прикурил от свечи – Ты не понимаешь, Миша, нас сомнут, они останутся... Тут в подвале было воды по колено. Пасюки дохлые, плесень... А теперь? Стены, правда, сочатся, зато какие люди расписывали, за каждый ляп кистью могу душу продать... Даже свою! Все наспех, а уже – атмосфера, драпри только с утра привезли, жратву заказывал в кухмистерской у Корша, обслуга оттуда же, вышколенные... аж тошнит! А ты резонер...

Жеваная папироска повисла на мокрой губе Альберта.
Болотные свечи чертили зигзаги отсветов на его нафиксатуаренной макушке.

- Да-да, резонер. И еще, как выражаются твои декаденты «слепая кишка». Так вот - твои священные звероящеры верещат, мельтешат и мешают мне кушать и пищеварить. Как тебе шипение подколодного буржуа?

Мишель незаметно расстегнул под столом пару перламутровых жилетных пуговок и с аппетитом вымакал корочкой хлеба соус.

- Шалопайство это все. Профанация. «Шумим, братцы, шумим!». Играешь в мецената? Спорим - завтра никто из них не вспомнит, как тебя зовут.
- А как меня зовут? – вдруг трезво и серьезно спросил Альберт. И глаза у него стали белесые и косые.

- Не знаю, князь, – пожал плечами Мишель – Но, ручаюсь, - ты пьян.

За столиком у окна сидели два богемные очаровашки в одинаковых сюртучках пивного цвета с шелковыми лацканами, шейные платки, подведенные глаза, вымазанные по трафарету губы. На головах – венки из стеклянного винограда и кладбищенских тряпочных роз. Очаровашки торчали прямо, как деревянные кегли, и с вызовом держали розовые ладошки на коленях друг друга. Оба глазасты, распудрены, височки смочены вежеталем.



Вокруг них, тесно сдвинули стулья восемь дам в возрасте, они горячо обожали очаровашек, ухаживали за ними, то и дело вздергивали обширные тюрнюрные зады со сборками «хвост русалки» – поправляли веночки, подавали очаровашкам спички и пудреницы, долетали обрывки фраз:

-... Чайка не летает об одном крыле!...

- Только косность христианской морали могла так жестоко осудить...

- ... Философия Дионисийства, «Песни Биллитис»...

- Всем известно: два города сгорели по вулканическим причинам! Елена Михайловна, почитайте новую библеистику, еще Давид и Ионафан...

- Алешенька, берите помадку, ваше любимое...

- Вы слышали, Мика бросил Юрочку...

- Какой негодяй! С кем?

- С армянским массажистом, хочет его содержать и образовывать. Юрочка вскрыл вены, в Обуховскую возили... зашивать. Сейчас дома лежит, я утром навещала, состояние тяжелое, плачет, не хочет кушать! Милые, надо принять в нем участие!

- Завтра же я у него, Варвара Петровна...

- И я!

- А я могу только вечером, в полдень я в суде...

- Купите в булочной сеппика? И семги от Цицианова. Его любимое.



Дамы наливались морсом, часто дышали каравайными грудями – семь из них были женами адвокатов, дантистов, инженеров, профессоров и высоких чиновников, восьмая троекратная генеральская вдова – Надя Извицкая, владелица семи доходных домов и одной частной клиники нервных болезней.
Дам этого прекрасного сорта хорошо знали вежливые мальчики в зауженных брючках в садике при Зоо, элегантные секретари крупных департаментов в приватных бильярдных с номерами, юнкера, балеруны и холостые эстеты из Академии Художеств, снимающие одну меблирашку на двоих.

Дам называли «чайками». За чашкой чая в солнечных комнатах-бонбоньерках они обсуждали стрижки пуделей «априко», громкие судебные дела («чайки» составляли львиную долю публики на открытых уголовных разбирательствах, жадно вслушивались в бесстрастные голоса протоколистов «... и растворил крупные останки в серной кислоте, внутренности, позвоночник и вываренную голову зарыл в саду на заднем дворе дома», но основным предметом дум, грез и воздыханий «чаек» были городские педерасты. Дамы знали все нюансы жизни бесчисленных Жоржиков, Юрочек, Павлуш и Николаш, их ссоры и примирения, их излюбленные местечки и шалости.
Дамы окружали их заботой, как гонимых и непонятых, давали в долг без отдачи, возмущенно брали их на поруки из полицейского участка.
Составляли в альбомах целые коллекции фотографических карточек своих «божков», «гарсончиков», «минуточек», послылали им на именины кондитерские пироги и даже писали мушиным почерком на бумаге «верже» милые литературные виньетки, где было с избытком тубероз, махаонов, мускуса, анусов, прованского масла, леопардовых шкур, мускулистых спин, спермы и горячих древнегреческих поцелуев «обязательно с языком». Рукописи бережно запирались от мужей в шкатулки на ключик, но зачитывались в кругу подруг по четвергам.


- Бррр. – поежился Вавельберг и промакнул губы салфеткой – Дамы тоже в программе?

- А что ты имеешь против? – фыркнул Альберт – Добрые самаритянки. Комитет Приемных Матерей.

- Знаю. Мы как - то с друзьями два часа сидели в «Курантах», счет сделали бешеный, а «нема грошей», хозяин уже косился, вон та черненькая климактеричка нас выкупила... Я еще в реальном учился, в последнем классе... Берти... будь добр домой... Гроза.

Но Альберт уже не смотрел на томного, вспотевшего до бисерного блеска Мишеля.

Он привстал, слишком тяжело оперся на трость с янтарным «яблоком».

Князь, сутулясь, вышел подышать на лестницу.

Средний план. Постановка рассеянного света.

Ступеньки уводят вверх, истоптанный гуцульский палас с узором, спит, свесив щеку на плечо увечная Клавка-безноженька, и скрипач спит под вешалкой, и доверху полна купюрами и двугривенными коробка из-под торта. Ленивыми клубами слоится дым.
Лампы совсем тусклы, фитили умирают к утру,
У полукруглого оконца жадно курил в фортку гость средних лет.
Альберт примостился рядом, закинул ногу на ногу, некстати выскочила из под брючины треугольная резинка носка.

- Дышите?

- Так.

Гость крепко провернул окурок, прямо на крашеном подоконнике, обернулся.

Хитиновое обветренное лицо без мимики. Будто запечатанный конверт. Высокие залысины на висках. Идеальная полоска усов, татарские скулы, загнутые уголки целлулоидного воротника, пристойный визитный костюм. Голос резкий, с патефонной интимной гнуснецой. Протянул плоскую сухую ладонь.



- Вадим Ропшин. Взаимно. Давно здесь?

- Эльстон, – нехотя признался Альберт. – С открытия.

- Знаю, – сморщил щеку Ропшин. – И как вам это всё?

- Дерьмо.

- Зря. Люди читают стихи.

- Вы всегда говорите, как рубите тесаком колбасу?

- Это просто. А вы – хам.

- Повод для драки?

- Отнюдь нет.

Ропшин сцепил чистые пальцы и сильно хрустнул фалангами. Повторил, как раскусил орех.

- Стихи.

- Вы поэт? Я так и думал. – Альберт переглотнул кадыком и подпер кулаком подбородок.

- Нет. Просто так.

Два серых с синими подглазьями от бессонницы и трезвого пьянства мужчины стояли друг против друга и слушали, как бьется посуда в зале, как всхрапывает во сне калека Клавка, как шаркают по полу подошвы танцующих пар и блямкает невменяемое пианино...

Синий быстрый сполох за лимонными стеклами оконца.

Ропшин покачался с носка на каблук и выговорил, ткнув указательным пальцем в лоск своих бальных туфель:

- Обувь сшита из кожи американского буйвола. Единственный заказ. Буйволы вымерли.
И вы правы – это – дерьмо. Хотите меня послушать, Эльстон?

- Хочу. – Альберт тронул бровь мизинцем и колко хихикнул.

- Хорошо. – и столь же скупо, без интонаций Ропшин заговорил размеренно, как гипнотизер :

- На полу игрушки:
Безухий мишка.
Безногая кошка,
И стойкий оловянный солдатик,
И пушка.
Прильнув к окошку,
Маленький мальчик Вадик
Шепчет розовыми губами:
"Дождик, дождик, перестань,
Мы поедем на Йордань…"
А из-под мышки
Кукла Аришка
Улыбается фарфоровыми глазами…
И дождик в саду не переставая
Шуршит листами.
...
Я шел, шатался,
Огненный шар раскалялся…
Мостовая
Пылала
Белая пыль
Ослепляла
Черная тень
Колебалась.
В этот июльский день
Моя сила
Сломалась.
Я шел, шатался
Огненный шар раскалялся…
И уже тяжкая подымалась
Радость.
Радость от века, -
Радость, что я убил человека.


Альберт слез с подоконника. Отступил в полутьму.

- Когда сочинили?

- Сейчас. – механически щелкнула челюсть Ропшина.

- Браво. – шепнул Альберт и сильно потер шею под воротником.

- Правда? – Ропшин взялся за перила, поднялся на пару ступеней вверх – Мы еще встретимся, князь.

- Всех благ. – Альберт попятился в зал - Черт-те кто на вечера шляется....

Безноженька поникла в ящике, как неживая.


Средний план. Натурная съемка в движении

Ропшин шел к наемной пролетке с фонарями на передке.

У столба хныкала в кулак Лиличка Магеллан. Юбка порвана, перья страусиные сломаны, крючки на груди через один.

Ропшин ступил в желтый неверный круг уличного света

- Что?

- Одна совсем... – икнула Лиличка. – Стою... Выгнали. Собаку потеряла.

- Я дам вам двадцать пять рублей. Вы поедете со мной спать?

- Сволочь! – выпалила Лиличка, замахнулась, пощечина - в пустоту.

- Тридцать, – сказал Ропшин и ловко сел в пролетку. Хлопнул дверцей. Переступила заморенная лошадь.

Женщина потянула его снизу за рукав.

- Откройте. Я поеду. Вы не врете? Вы дадите?

- Дам.

Общий план..


Мерный цокот подков по мостовой. Безглазые здания. Сады за чугунными узорами оград.
Мужчина тронул женщину за влажное голое плечо с детской щербинкой оспы - так щупают мясо.

- Вас зовут Лилия?
- Дарья Петровна...
- Так.

Съемка сверху:

В быстром «воробьином сполохе».
Нагромождение крыш, чердачные отдушины, мосты, набережные, темные круглые липы в сквере, заводские трубы, купола, стальная полоса канала, все будто сворачивается спиралью и тонет в темноте, чтобы снова секундно возникнуть.
Электрическая ночь.


@темы: все, кроме смерти

URL
Комментарии
2009-06-10 в 18:48 

Мари Анруа
"Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут!"
Очень-очень и очень здорово!

2009-06-10 в 18:56 

vse_krome_smerti
Вы звери, господа! (с)
Мари Анруа Спасибо.

URL
2009-06-10 в 21:55 

Tender
кофий, морфий, преферанс
Ай, как злобно и как хорошо 8))) Огромное спасибо, с наслаждением поглядел на растерзанных класс. поэз. серебр. в. 8)) Только Владимира Владимировича жалко 8)))

2009-06-10 в 22:04 

vse_krome_smerti
Вы звери, господа! (с)
pilot_01 Cпасибо и Вам... Время Владимира Владимировича еще впереди... :)

URL
2011-12-15 в 12:20 

С уводольствием пожал бы автору руку, благо, его блог - чудо.



URL
   

Все_кроме_смерти

главная