06:40 

9. Страсти по полицмейстеру.

vse_krome_smerti
Вы звери, господа! (с)


Общий план

Угол Скорбященского переулка и Верхней Тарасовской улицы.

Вывески:"Д-р Акульянц.Лечение мочеизнурения электро-токомъ." "Ломбардъ-минутка", "Ванны, вёдра, пудръ-клозеты".

Конус афишной тумбы. Пыльная витрина немецкой булочной. Уныло цокает мимо порожняя пролетка, упитанные патриархальные сизари, воркуя, клюют конские яблоки на мостовой. Скучное здание красного кирпича, в три этажа , витая ограда, у ворот - полосатая будка с застывшей фигурой постового. Над подъездом лепной герб, сбоку примостилась и держит облупленный балкон дебелая кариатида, вся в белых пятнах гуано и потеках дождя. Вторая кариатида затянута полотном, под которым угадываются дыни могучих государственных грудей - намалевано на холсте "ремонтъ".

При входе табличка на четырех винтах: "8-ое полицейское отделение". Хлопки оконных рам, невнятный бодрый говор - служащие выставляют зимние рамы, шпик в штатском любовно протирает табличку суконкой до блеска. Весна. Всюду жизнь.

Переход кадра.

Служебные коридоры, казенные комнаты, лестницы, жестяные плевательницы на треногах, на подоконниках чахлые столетнички и бальзамины - земля в горшках ощетинилась папиросными окурками. В коридорах людно, шмыгают курьеры с папками, слышно аритмийное тюканье пишущих машинок "ремингтон" и "смит-премьер". Мелькают фуражки, форменные кителя, куцые пиджачки низших штатских чиновников.

Казенный просторный кабинет - тяжеленный двухтумбовый стол, солидный чернильный прибор - малахит, бронза, на стене - ростовой портрет Императора. Вычурный скворечник настенного телефонного аппарата. Кадка с фикусом. В углу за маленьким столиком худенькая востроносая барышня-анемичка - черная блузочка без фантазий, белый ворот под горло, черная юбка в пол, на узенькой спине - русая коса с черной сиротской ленточкой.

Точеные пальчики четко выплясывают по клавиатуре ремингтона. Печатает вслепую с писаного документа.

Все остальное пространство забито шкафами с бумагами и неизменными папками на веревочках, выдвинуты ящики картотек. За столом- навалившись локтями на зеленое сукно, один из четырех городских полицмейстеров - Илья Венедиктович Доппель-Кюммель. Вид у него не протокольный - две верхние пуговицы расстегнуты, поза вальяжная.
На столе - кабинетная фотографическая карточка в рамке: сам Доппель-Кюммель в штатском - тирольская шапочка, ледоруб. Рядом по росту - кубышка-жена с лисой на шее, шестнадцатилетняя дочка в кисее с базедовыми глазами и младший сын наряженный казачком - четырехлетняя копия папаши, разве что без усов и бакенбардов. За семейной группой маячит горный пейзаж с водопадом и ледниками. "Souvenir de la Suisse". Правда, если приглядеться - то видно, что швейцарские красоты намалеваны на фальшивом заднике. Семейство Кюммелей фотографировалось в городском Зоологическом Саду на Вербное воскресение.



Перед полицмейстером качает ногой на венском стуле - Мишель Вавельберг, полный холеный юноша - он совершенно не напоминает того ангелочка-гогочку, который робко гулял с Альбертом в "Доме Праха". Будничная по фигуре шитая тройка, цепочка на тугом жилете, строгий галстушек.

Полицмейстер раздраженно шлепнул по столу пачкой свежих газет и журналов:

- Полюбуйся. Первые ласточки. А что намарают в вечерних выпусках?

Мишель вяло пробежал глазами прессу:

"Правда будуара", "Общедоступная газета "Дилижансъ", "Средь лилий полевыхъ. Благотворительный ежедневникъ дворянского собрания", "Клопъ-кусака" Городской юмористический листокъ". ""Местная мысль. Социально-философический журналъ"

Вавельберг задерживается на статейке из "Дилижанса"

"Отравленные стрелы купидона.

Весна! Календарное время робкой любви и пробуждения надежд омрачено язвами нашего трудного времени.
Доколе! Отец семейства, есть ли будущее у твоего наследника? Нежная мать, отчего так поздно вернулась домой твоя младшая дочь?
Зараза вольномыслия и распущенности нравов потянулась к нам из Метрополии, где уже давно ночь обращена в день, а день - в кромешную полночь. Казалось, что наши родные стогны обойдет костлявая рука наемного разврата, грязного азарта, пагубных выходок золотой молодежи.
Но нет! Нас не минула чаша сия.
Собрание почетных граждан "Блюстители" - истинные рыцари духа и чистоты, будут бороться с гидрой современной безнравственности, с новомодными непристойными шансонетками, игорными притонами и тайными кабинетами.
Только жесткие меры оградят наших детей от таких гнездилищ разврата и ужаса, как варьете "Павильон", кафе мюзико "Ворон", шок - ателье "Дом праха" (кошмарное заведение, уверяет вас редакция) и сообщества манерных поэтов "Пиковый валет", где по средам собираются утонченнейшие негодяи нашего времени, слышится дикая музыка, курится наркотический фимиам, копошатся зародыши содомизма и анархии!
Пока что "Блюстители" не имеют возможности выяснить, кому принадлежат вышеупомянутые заведения, но есть основания догадываться, что за всеми этими адскими щелями стоит одна и та же фигура, которую пока что хранят от гидры правосудия высокие чины и капиталы родителей.
Не дадим превратить наш город в Римскую Империю периода упадка!
Подробности расследования читайте в следующих выпусках.
Гражданин"


Мишель не выдержал, фыркнул:

- Бред малярийный: Гидры, стогны. Зародыши копошатся. Гнездилище... Где этого «Гражданина» учили писать?

Полицмейстера не трогали вопросы литературы, он гнул свое:

- Нет, я понимаю, клопы будуарные, лилии половые, дилижансы - всякой дряни по лопате, с ними все на мази, оштрафуем по тарифу, тираж арестуем, впервой что ли. Вон, от "Клопа" еще до выпуска "экстренного" конверт банковский пришел - аккуратные, юмористы. Помнят страх Божий! Но ты подумай -

-Доппель-Кюммель потряс перед носом Мишеля унылой серенькой брошюркой "Местной мысли" - Эти-то куда лезут! Интеллигенция. Профессура! Толстолобики! А вдряпались в сплетню. Во, прошу: - полицмейстер тоскливо пролистал и зачитал заголовок "Доколе, Катилина!" и петитом "Скандал в "Доме Праха: омерзительные подробности." Каково? И прозвание какое придумали мерзкое: "Катя-Катилина"! Намекают, что декадент наш на бабский манер по шантанам со стрельбой канканирует.

- Это не бабское имя, а древнеримское, - наставительно поправил Мишель.

Доппель-Кюммель насупился:

- Чего?

- Катилина. - Мишель деликатно зевнул в кулак и сложил розовый ротик треугольником. - Был такой клеврет.

- Знаешь что, друг ситный, - полицмейстер нагнулся, порылся в тумбе стола, свинтил крышку, жадно глотнул - От клеврета слышу. Ты меня не путай. У нас тут не музей. У нас тут оказия. Откуда в "Прахе" взялся репортер? Какого ляда вы вообще туда на ночь глядя сорвались? В инструкции что тебе было прописано? После одиннадцати Альберт на улицу ни ногой! Как хочешь, так и отвлекай. Музыку там играйте в четыре руки, Надсона читайте, бильярд тоже хорошо. Зря что ли мы тебя к нему в интимные приятели на полставки приставили?

Мишель пожал плечиком, персиковая щека возмущенно дернулась:

- Не хочет он в бильярд. Наручниками его прикажете к постели приковывать?

- Хмм,- протянул Доппель-Кюммель озадаченно - А это мысль... Слушай, давай мы тебе со склада наручники под расписку....

- Господи! Я пошутил, - мученически завел очи Мишель - Думаете, мне сладко с ним репутацию губить? Вторую ночь не сплю. Устал, как грузчик. А мне еще сегодня на службу к пяти. Одно знаю точно - кипиш начался с "Дилижанса". Я был в редакции утром, разузнал, что про «купидона» какой-то новенький наплел, там еще толком сами не разобрались, каким ветром его принесло.

- Миша. Ты вникни! Мне на гулянки Альбертовы с колокольни - тьфу! Но ты же понимаешь, дело щепетильное. Не просто так стреляли. Высшие столичные круги. Все погорим! Шавки эти - лапища полицмейстера пришлепнула газетный ворох - набрехали. Мне час назад "сам" из Арсенального телефонировал в бешенстве. На сЫночку клевещут. Ужо я вас! В двадцать четыре часа! Время сейчас трудное, новое. Как ужи на сковородке крутимся... Соответствуем. Телефонию провели. Вон даже пищбарышню зачислил в штат. Положено так теперь. В столице барышни служат. А мы что, рыжие?



- А что ж она у вас в кабинете по голове долбит? Почему не в общих комнатах? - тихонько спросил Вавельберг.

- Ты что, с ума сошел барышню в общую? Она приличная. Мне так спокойнее. Там же и нижние чины на доклады ходят и вроде тебя внештатная шушера. И просители. Еще обидят: матюгнутся, на пол плюнут... Казарма. А я сам отец. - полицмейстер любовно переставил фотографию - Нет уж, пусть тут сидит и тюкает на виду. Софочка?

Белые пальчики замерли над алфавитными клавишами. Пищбарышня подняла на полицмейстера васильковые косульи очи с чарским невинным туманцем.

- Будь ласкова, чайку сообрази горячего.

Софочка кивнула, неслышной мышкой вышла.

Тут Мишель обнаглел, поддернул заутюженную брючину, быстрым жестом оправил прическу. И глядя в лоб начальству, промурлыкал:

- Илья Венедиктович, тут у меня к вам вопрос назрел. По поводу прибавочки. Червончика два накинуть бы неплохо. А то мне неудобно к вам на доклады, озираясь, бегать. Неслыханно: наследник банкира Вавельберга и вдруг в "агенты" подался. Папа узнает, будет гадко. Можно и три червонца, работенка-то хлопотная. Ведь все при мне: и наружность и артистизм и психология!

Крупный план «восьмерка» (операторский монтаж диалога двух персонажей)


Доппель-Кюммель из породы тугодумов, но тут смекнул. Налился малиновым от усов до лба. Согнутым пальцем медленно постучал сначала по лбу, потом по столу и ласково, как детский доктор, осведомился:

- Мишенька. Простыл что ли? Или белены покушал? Забыл, как тебя с ночной облавой из Офицерских бань с дружками привезли? В одних подштанниках. Все пузо в засосах и от хлыста полосы, как у тигры... Ты ж, падла, на коленках ползал, елки паркетные целовал. «Домой не сообщайте ... Мама не переживет, папа выгонит, не пишите «995-ый параграф». Дяденька, я больше не буду, они меня напоили, они меня связали... Они меня насильно по попе а-та-та!" Высокопреосвященством меня величал. Я тебе навстречу пошел, думал, оступился мальчик из хорошего дома, с кем не бывает, что ж зря позорить, и службишку тебе подкинул и даже ставочку оформил, по-божески... Вот что, голубь мой, еще одно слово и – верь совести: гадко будет.


Гладкая мордашка Мишеля пошла пятнами. Сглотнул. Встал, поклонился. Огладил овальную спинку стула, смахивая невидимые пылинки.

- Я... Я могу идти, ваше превосходительство?

- Ступай с Богом, Миша. Сегодня вечером у «Пиковых валетов» сходка намечается, там вроде и Альберт приглашен, изволь, как штык. Доклад мне в письменном виде в среду к одиннадцати.

Мишель забрал с вешалки бежевый плащик-пыльник и шляпу, губки его дергались, но он старался, очень старался держаться спокойно. Но на пороге его прорвало:

- Ваше превосходительство! Я еще не худший вариант! Вы бы лучше за другими смотрели! Старший филер Маслов в бюро фотографий и пропусков за казенный счет личные визитки печатает! Весь отдел потешается!

- Моментально вон!!! – громыхнул Доппель-Кюммель – И Маслова ко мне! С визитками.

Софочка с подносом ойкнула в дверях, прижалась к косяку и зажмурилась. В стакане дрыгнулась ложка, подпрыгнули на блюдечке четыре черствых пряничка за пятачок из буфета. Прошелестела:

- Илья Венедиктович... Визитки утром еще доставили. В папке сверху.

Кюммель вздохнул сквозь зубы, потеребил бачки и раздернул завязки папки лягушиного цвета.

Переход кадра. Средний план.



Надо заметить, что старший филер 8-го отделения был личностью энергичной. Тридцать семь лет. Холост. Грызет ногти под корень. Снимает угол с видом на туберкулезный канал. С лица – чернослив- сухофрукт, сутул, как гнутый гвоздь. Повадки тараканьи - никогда просто так не сядет - все бегает из угла в угол, переживает, брызжет идеями. За спиной маячит все тот же безнадежный съемный угол, запашок щей и кошек на черной лестнице, китайская прачечная пАрит сырым и белым во дворе-колодце, на койке - несвежие простыни кулем, удобства во дворе, в картонном ящике кипы дешевых книжек-сериалов "Король сыска - Нат Пинкертон" "Похождения сыщика Путилина" "Ванька Каин", "Последнее дело Кипяченого" и прочей душеполезной литературы - за две копейки - на вес отпускают на блошинке букинисты.

Вот и сейчас филер вьюном крутился по кабинету Доппель-Кюммеля.

Полицмейстер, прихлебывал кипяточек, крупно потел.

-... Нет, ты мне человеческим языком объясни, как это понимать?

Толстый начальственный палец воткнулся в свежеотпечатанную визитную карточку:
На которой черным по белому с виньетками значилось:


«Джек Маслоff. Король сыска. Частные расследования безнадежных дел. Тайна гарантирована. Проломный переулок, 17. квартира нумер 3. Ход со двора.»



- Какой ты к бесу «FF»? Яшка Маслов! Двенадцать лет с тобой каждый день видимся и никаких «FF» не было. А тут – нате вам. Весна. Все с ума спрыгнули, прости Господи.

Маслов сконфуженно потер ладошки.

- Извиняйте, осечка вышла. В свободное время хотел приработать, очень мне теперь средства нужны. Я тут подумал...

- А вот не надо было. – пробасил Доппель- Кюммель. Софочка невозмутимо тяпала по клавишам – коса ее вздрагивала в такт, звенькала каретка, утешительное зрелище.

- Я тут подумал, с вашего позволения, что я конечно на службе Яшка... Но в душе, знаете, трепыхается нечеловеческий потенциал... Сдам дела, бреду вечером к себе на Проломную по проходным дворам, стынь, слякоть, мерзь. И чувствую – вот прямо тут под сердцем, как рыба бьется, поднимается. Шляпу сдвину на брови, руки в карманы. Глаза в прищур. И вот я уже не прежний, я - Джек Маслоff. Стены насквозь пронизываю разумом. Врачую преступные язвы. Барышню к стене у пивной прижали, она кричит, у них ножи. Яшка бы стрекача задал. А Джек, нет, он другой! Он врукопашную, на поножовщину! Уложит их в нокаут и через плечо скажет: Леди, не лучшее время для прогулок, позвольте вас проводить до дома!", а она дрожит, и глаза слезные, ее подлец на панель выгнал... А я...

Маслов увял и сдавленно выговорил:

- Ее Маней зовут. Она из Витебска приехала, как мама померла. Ей за комнату надо. И колечко дутое бабкино у скупщика лежит. Вы не думайте, я как частное дело раскручу, сразу за визитки в кассу внесу.

Доппель-Кюммель прикрыл на миг глаза. Подумал и расстегнул китель до конца.

- Яков, Яков, цвет мой маков... Умрешь с вами. Нашел время. Пинкертон херов. Плохи у нас дела, если начистоту.

Маслов присел на краешек стула.

- Я слыхал. Опять "Дом Праха" озорует?

- Если бы. - полицмейстер показал на раскрытую дверцу шкафа, распертого папками. - Достань ту, которая без номера, с красной пометкой.

средний план. Интерьер.

- Вот тебе расклад. Смекай:

Отодвинув подстаканник, ненужные бумаги, канцелярский дрязг. Доппель-Кюммель вынимал из папки одно за другим - донесения, плохо отпечатанные листы, телеграфные ленты.
Чаще других попадался листок в черной скупой рамке с эмблемой - плотно сжатый кулак.
Под ним - железные буквы:




Заголовки:

"Пора!"
"Восемь рабочих часов и ружье"
"Время - наше, товарищ"
"Стоять насмерть".

- Фабричные. - коротко пояснил Доппель- Кюммель. - С декабря поступает поток, а я в папку подшиваю. Я в столицу каждую неделю сведения шлю. Молчат. Или отлаиваются - делайте, как знаете, у нас юбилей на носу. Трехсотлетие. Торжества. Я им пишу, что хорошо бы гарнизоны городские поднять, сейчас много, кто из "этих" в город приехал из заграницы, есть сведения, троих вели, да упустили. Прохора помнишь, из пятого отдела, чернявый такой? Я его поставил в наружное наблюдение. Нашли на Тестовской площади, в коллекторе. Чикнули Прохора.

- Не удивительно! - не замечая, хлебнул опивки из стакана филер Маслов - После Сахарного-то завода, в фабричных кварталах сущее осиновое гнездо роится!

- Осиное. - убито откликнулся Доппель-Кюммель- Яков, я тебе скажу, а ты не слышал, понял? На их месте я б тоже роился. Я тогда на место выезжал, когда трупы вынимали, сутки работали. Молодые за угол бегали блевать.

средний план. ретроспекция

И вспомнил Илья, как год тому назад, бессильно смотрел, как под редкими фонарями выгребают из жижи куски, шваркают и чавкают лопаты, фыркают мохнатые лошади, бросают санитары на телеги брезент, прорвало накануне на трехпрудном Сахарном заводе котлы с патокой, масса вспыхнула, залила тягучим целую смену заживо. Двадцать четыре человека. Вдовы молчали. Ждали. Никакой компенсации им не полагалось. Опознать не смогли больше половины - месиво, чего ты хочешь. Маялся и мигал полицейский фонарь. Сахарный завод, как и сталепрокатный и пороховой и кирпичный, и ткацкая мануфактура принадлежала отцу попрыгунчика-Альберта. Жженых мертвецов с Трехпрудного так и прозвали в Городе "княжескими леденцами". Мертвецы-леденцы.

Зарывай, чего уж там, кто разберет своих? Почти что вся заводская рабочая Тестовка на честном слове держится. Оборудование старое, все на ладан дышит, бараки, коровники, окраины, пырей и белая вошь.
Предупреждали мастера, что котлы никуда негодные. Что цеха ветхие, что спичку брось - огонь до неба будет.
Сбылось.

Трупные подводы тронулись. Вдовы босиком месили грязь до Новинского бульвара. Потом одна за одной отстали и растаяли.
Так неопознанных покойников и схоронили в казенном рву на Втором Городском. В лазаретных списках они значились, как "фрагменты тел".

Доппель- Кюммель тяжело уселся в пролетке, скрипнули рессоры:

- Трогай, мать твою.

Над Тестовской фабричной окраиной скупо, ситцевенько рассвело. Прорисованы над крышами желтые колокольни и голые фонтанные тополя.
Пахло гарью полторы недели. Потом прошел дождь и ничего не стало.

Переход кадра. Средний план.

Сблизив головы над материалами сидели филер и пятидесятилетний полицмейстер. Барабанили синхронно пальцами по зеленому сукну.
Софочка вставила в зажим чистый лист, прокрутила и снова тюк-тюк-тюк.
Доппель-Кюммель сплел пальцы, продиктовал:

- Донесение за нумером сорок пять. Это тебе на сегодня, Яков. Распивочная "Черемшина", на Николиной Горке. Дом 15. Это за нищепитательным заведением, на Тестовке. Если сведения не устарели, там нелегальные собираются. И фабричных много вроде. Слушают. Съездишь. Ты у нас пока чистый, тебя на Тестовке ни одна собака не знает, я тебя специально туда не пускал, чтобы не примелькался. Держи, вот тебе талон на обеды в фабричной кухне и пропуск. Оденься неприметно, блузу на складе возьми, козырек с заломом, не мне тебя учить. Звать тебя Федор Портнов, приехал со станции "Отрадной", наниматься, раньше в красильне работал. Не напутай.

- Слушаюсь. - грустно отозвался филер Яшка Маслов. Понурился.

- Что такой смурной? - спросил Доппель- Кюммель.- Чай не похороны, не первое задание.

- Маня в положении - быстро оглянувшись на пищбарышню признался вполголоса филер.- А нас с квартиры гонят.

- То есть? - густо сдвинул брови Доппель-Кюммель.

Маслов сделал конфузную мину и спрятал глаза.

- То и есть. Во мне как Джек Маслоff проснулся, я сначала мордаша привел. С птичьего рынка. Пегий, криволапый аглицкий, натасканный на сыск. Мужик мне его за двугривенный продал, клялся, что порода. Хозяйка в крик - не желаю говорит вашу животную ни пять минут! Я еле уговорил. Получку всю ей отдал. Как же мне контору частную держать, без собаки? Но сдох он на третий день. Не пил, не ел, пена из пасти и того. Прямо под кроватью. А через неделю Джек Маню от хулиганов отбил. Ну то есть я ее из драки выдернул, мы от той пивной и утекли по дворам. Вот. Привел я Маню на Провальную. Хозяйка с порога в крик... И все сначала. Ну мы суть да дело. Как то ютились, прятались. Перекантовались. А потом Маню знобит, тошнится, я бы к доктору, но грошей - пшик. Ничего, у нас студент сосед снизу... Он ее посмотрел, говорит - ага. И хозяйке тем же вечером донес. Теперь нам хоть в петлю. Хозяйка сказала больше угля и картошки не даст. И чтобы тотчас очистили... А у меня вся получка на бульдога уплыла. Кто бы знал.

- Ну ты и хват... Не ожидал. Ладно, что нибудь придумаем. - Доппель-Кюммель полез во внутренний карман, выложил на стол пару "красненьких" купюр - Вот на первое время.

Маслов подался и отдернулся. Даже руки за спину спрятал.

- Не могу, Илья Венедиктович.

- Бери без разговору, на том свете углями разочтемся. А доктор толковый на Введенской заставе практикует, я тебе адрес черкну.

Маслов на купюры даже подул, сложил, тиснул судорожно, как человек, который такие деньги видит раз в год, чуть не под мышку, под отпоровшуюся подкладку пиджака.

- Спасибо. Задание уяснил. Но есть еще кое-что - тут филер забегал по обыкновению от фикуса к барышне и обратно - Сурприз! Можно мне на Тестовку напарника взять? Третий час в коридоре мается. Мы в курилке познакомились. Дельный парень.

- Какой еще парень?

- Чистая душа! У меня на людей – нюх! Этот не подведет. А дело опасное. Мне одному не сдюжить.

- Ну, зови...коли так. - с сомнением поддался Кюммель. - Посмотрим.

Яков Маслов распахнул дверь, крикнул:

- Просят! - махнул рукой против солнечного полотна из немытого окна.
Танцевали в сиянии дверного проема пылинки.
И Доппель-Кюммель увидел все, что должен был увидеть.

Переход кадра. Средний. Наплыв в крупный


- Гаф! – бухнула с порога чужая собака и заныла – Уууу! И снова - Гаф-ф!

- Цыц, Жулька! Фу, к ноге. Свои. – раскатисто скомандовал молодой ломкий голос.

Прямо из заоконного жаркого апрельского света шагнул в кабинет полицмейстера великан – головой чуть не в потолок, сразу стало тесно среди шкафов, фикусов и портретов.
Тесно и светло.
На крепкое запястье намотан драный поводок, потертая зеленая куртка из крашеной чертовой кожи скрип-скрип на широких плечах. Крест накрест на груди белые ремни – один от армейского планшета, второй от оплетенной фляжки защитного цвета.
Остолбеневший полицмейстер уперся взглядом в медную пряжку, медленно поднял голову, округлил брови.

- Так. Архангел Михаил на мою голову.... Все. В отпуск.

Ряд студенческих пуговиц. Открытый белый воротник. Физиономия лопатой – веснушки на щеках будто йодом часто выжгли. Глазищи телячьи, янтарные. Белозубая широкая улыбка. Иконное греческое золото коротких кудрей – пожарным и рождественским сиянием вокруг тяжелой головы.
Царевич-кудрявич, Иван-дурак, его бы раздеть, оштукатурить – и в качестве голого Давида воткнуть посередь клумбы в городском парке – загляденье выйдет.

- Ваше Превосходительство! Разрешите доложить! По вашему приказанию прибыл! Януш Каминский – БелгА!

Ударение на последнем слоге «Га!» он гаркнул так гулко, что полицмейстер пригнулся и пробормотал:

- А был приказ? Януш... Поляк что ли?

- По отцу!

- Погоди. Ты кто такой есть?

- Стажер - не изменяя улыбке, отозвался верзила. – Из Академии. Я кинолог. К Вам направили на практику. Я уже все бумаги в канцелярии заверил!

Переход кадра

К штанине Януша жалась горбатая сука-страстотерпица. Чистокровная беспородная. Длинные желтые ноги, мусорный хвост между задних ног, вислые уши-тряпочки, язык набок, в носу сопля, в карем глазу – слеза горькой вдовицы, второго глаза нет.
Зато на шее у суки наверчен был суконный слюнявчик, утыканный медалями и значками. Сука в немыслимой позе почесала правой ногой левое ухо. Медали навязчиво бренчали. По полу сквозняк гонял пуховые клоки подшерстка – сука линяла.

- Моя Жулька. – сияя, сообщил Каминский-Белга, хотя его никто об этом не просил – Вы не смотрите, что она пожилая. У нас паспорт есть. Четыре грамоты . Она на всех испытаниях первые места брала. Нюхливая и хваткая, как черт. Глаз потеряла на боевом задании семнадцать лет назад. Сам Рубинчик в нее стрелял! Ветеранша.

- Уууууммм.... – подтвердила сука, прогнула спину и напрудила на паркет.

Тюк... – запнулся ремингтон. Софочка ниже опустила голову и прикусила кончик косы, пряча улыбку. И тут же «тюктюктюк!» – поспешно взорвались клавиши.

- С ней это бывает. Нервы, – покраснел Януш и стащил с вихров фуражку с переломанным для форсу козырьком. – А где у вас тряпка?

Крупный план


Доппель-Кюммель, не спеша, загибал пальцы.

Блудный банкирский сынок. Жадные газетчики. Король сыска с беременной Маней. Фабричные. Архангел Михаил – румяный златовласый идиот. Старая сука с паспортом.

За окном фальшиво завизжала шарманка. Отчаянно чирикнул воробушек и затих.

Полицмейстер свернул в кулаке газету, посмотрел сквозь нее одним глазом, как в окуляр калейдоскопа на Януша, Жульку, Джека Маслоff’а, Софочку.

- Что-то мне сегодня в подзорную трубу какую-то ерунду показывают... Так все по местам. Работаем! Яков, объясни кинологу, что он должен делать. И чтобы без самодеятельности. Собаку на кухню. Скажите, я велел каши дать.
Езжайте оба. Ему даже документа не надо, все на лице написано. Что, Маслов, с таким дубом стоеросовым на воровскую Тестовку ехать не страшно?

- Вот я всегда не понимал, чего девки боятся по ночам ходить, я так не боюсь, – серьезно заметил Белга

Т-тюк... – в последний раз поперхнулась пишущая машинка.


Переход кадра. Натурная аэросъемка. Панорама. Наплыв.


Плывет мимо зрения полоумная летаргия окраин. Дымят кухонные трубы, на внешних деревянных лестницах рабочих бараков сушится серое белье. Брешут вдали собаки, звякает церковный колокол. Овраг. Сиротский краснотал, орешник, голые колючие малинники.
Горькое кладбищенское марево... Жгут старую траву на склонах. Густо и душно курятся кучи прошлогодней листвы.
Стоят над душой по левую руку на том берегу Реки алые на последнем солнце башни пивоваренного завода. Нищая, драночная Тестовка – заводской, слободский район Города. Здесь падают спать и просыпаются по фабричному гудку, здесь варят на чадных плитах кашу с камешками и сором, кошки растаскивают по кустам селедочную требуху, и тощие женщины рожают из года в год рахит, наследственный сифилис, каверны в легких.

За ломаными линиями деревенских тесных крыш, калиток, подворотен, за серыми ангарами и складами вдоль рельсов узкоколейки маячит на холме за тонкой прорисью весенних деревьев нелепый купол – то ли церкви, то ли обсерватории...
Нет, все же это серебряное яйцо – именно обсерватория – вот и отверстие для телескопа, вот и лесенка и знаки зодиака по ободу.

Ветви скрывают купол от взгляда снизу.
Красные размытые полосы солнца. Завтра будет ветрено.
Поблескивает холодно в жирных грязных колеях переулка ржавая вода, по чавкающему глинозему пустынной окраинной дороги бредет сутулая фигурка.
Черные клинья узкой юбки замараны вязкой дрянью по колено. Серый платок накинут на голову, концы плотно стянуты на груди.

Странница озирается. Быстро и привычно ныряет в кусты, раздвигает доски забора. В бурьянном саду пятый год гниет одноэтажная дачка.

Окно тускло желтеет – керосинка на подоконнике.

Странница бросилась на крыльцо, выстучала кулачком барабанный мотивчик.
Изнутри помедлили. Щелкнул засов.
Темный мужской силуэт на пороге.
Странница припала к его плечу. Потерлась скулой. Хотела ощупать лицо – наткнулась на дужку очков, отстранилась, сказала спокойно:

- Они все знают. В «Черемшине» сегодня будут двое. Я приметы запомнила. Один – средних лет, кличка "Федор Портнов" второй – молодой, здоровенный, дурак с виду, старая собака с ним. Пошли в дом. Я не могу здесь говорить подробно. Ну, скорее...
Темный шелест ветра по Тестовским садам, малинникам, сорным косогорам...

Смена кадра. Павильон.

На плите глухо закипела вода. Вокруг закопченного лампового стекла вились однодневки-первые мошки апрельского тепла.
Гостья облокотилась на стол, покрытый газетой – на нем – в оружейной смазке – детали разобранного пистолета.

- Лева... Не ходи сегодня в «Черемшину». Я у тебя спать буду, хочешь? Ты только не ходи.

Мужчина поворачивается – мы впервые видим его лицо в тусклом свете керосинки – узкое, породистое с четкими подглазьями, усы, бородка, дужка очков.

Он улыбается краем губ и выговаривает:

- Софья, будь ласкова. Сделай нам чаю.

Софья устало сволокла с головы платок, перекинула через плечо косу с черной гимназической ленточкой и прихватила тряпкой раскаленную ручку чайника.

Затемнение.



@темы: все, кроме смерти

URL
   

Все_кроме_смерти

главная