Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
08:14 

8. Для танго нужны двое

vse_krome_smerti
Вы звери, господа! (с)


- Сохраняйте спокойствие, дамы и господа - Ян Шпачек, выразительно взглянул на усатого полицейского чина в штатском (остальная публика - мундиры, удостоверения, полубачки, портупеи, кобуры и короткие сабли его не интересовали, по опыту Шпачек знал, что коноводом жандармских табунов всегда бывает вот такой дурно одетый, по-холостяцки помятый господин Никто в несвежем воротничке.

- Ничего из ряда вон выходящего не произошло. Гость выпил лишку, выстрелил в люстру. Обычное дело. Убыток оплачен, гость принес извинения. Есть свидетели.




"Случайные" понятые закивали в унисон:

- Так точно-с!

Господин Никто засомневался:

- Но был вызов...

- Ложный. - возразил директор Дома Праха. - Есть свидетели. Могут подтвердить письменно. Гоп-ля!

Шпачек звучно и сухо щелкнул пальцами.

Понятые перестроились, как по команде, один уже спросил у полицейского бланк и огрызок карандаша, кто-то пригнулся, и прямо в коридоре выстроилась неровная очередь - подписывать бумажку на его спине, как на пюпитре.

- Опять ложный сигнал? - нахмурился Господин Никто - Месяц тому был ложный. На Пасху был ложный, сколько можно?

- Публика очень нервна и остро переживает искусство. Ни-ка-кой возможности спокойно ра-бо-тать - с каждым слогом наступал Ян Шпачек на полицейского в штатском. - За беспокойство соблаговолите - штраф-с. По тарифу. У нас все, как в банке.

- директор виртуозно выхватил подписанный протокол со спины понятого, и шулерским жестом подсунув "под" пачку купюр, поклонился.

Господин Никто пробежал глазами подписи.

- Минуточку...Но здесь те же фамилии, что и на Пасху и месяц на...за...д...

- Завсегдатаи! - Шпачек радушно развел руками -

злые духи подхватили остатки гостей под белы локти и выдавили на рассветную улицу оторопевший полицейский наряд.

На окнах Дома Праха живо задернулись одна за одной коралловые мантии занавесей.

- Дамы и господа! Дом Праха закрывается, мы будем рады видеть вас завтра вечером. До новых встреч!


Зал Общий план.


В зале погасли усталые лампионы, зашаркала швабра по паркету, расторопные руки скатали ковровые дорожки, и расставили стулья ножками вверх на столики.

Последняя кордебалетная "мышка", щуря красные от бессонницы глаза, прошмыгнула в низкую дверь служебного выхода, кутаясь в пасмурное пальтишко с пелеринкой.

Шпачек подошел запереть рояль, ключ он не доверял никому, тронул холодные клавиши, и в медленном темпе набренчал первые такты "Лунной сонаты", которые впрочем тут же перешли в ломкую "припрыжку" собачьего вальса.

Чех поднял голову и встретился взглядом с младшим официантом Дома Праха - Эдуардом Поланским.

Шпачек дернул щекой и лишний раз подумал: "Черт меня дернул взять этого котофея на испытательный срок. Сегодня уволю. "

- Марш работать. - приказал директор. - Дармоед.

- Па-азвольте, я бы выразился, соблюдать авантаж!. - обиделся Поланский и присел на край сцены, качая толстой ножкой в полосатой брючине.

Пятнышко усиков под мясистым носом встопорщилось - и гусиная шея окрасилась праведным гневным багрецем. - Я вам не банальный халдей. Прошу с этой минуты называть меня: Господин Репортёр.

- Как? - переспросил Шпачек и, бесшумно опустил крышку рояля.

Поланский прекрасно знал, что расхристанный "пассажир", прячась от полиции в телефонной комнате, совершил пару необходимых звонков в ночные редакции.

И звонки были приняты сразу после того, как редакторы спросонок разобрали, кто с ними разговаривает. Главное, что такая крупная птица, пусть и не без некоторого нажима, согласилась оказать протекцию.

Люди этого полета, я бы выразился, не стесняются временем суток.

"В штате с завтрашнего дня" - отрапартовала телефонная трубка.

Теперь Поланский решил ковать железо, пока горячо, он закинул обе ноги на сцену и закурил, одновременно с портсигаром извлек из внутреннего кармана - несколько крупных купюр и барственно протянул оторопевшему Яну Шпачеку.

- Всякое начало тяжело, милейший господин Шпачек. Я арендую у вас зал, на полчаса. По тарифу. Извольте ассистировать.


Шпачек молча взял деньги. И первым отвел глаза. По наитию старого стреляного воробья он уже понял, что от него требуется. Свистнул бармену - тот извлек из пустоты запотевшую бутылку лимонной водки с ледника.

Шпачек спустился в зал. И тяжело сел за первый столик для особых гостей. Поединок с бывшим официантом директор дома Праха проиграл.


Поланский виртуозно водрузил на все четыре ножки венский стул, обычный атрибут выступлений старлетки Три Креста.
Обмел платочком сидение.




По четырем ступенькам из зала на сцену поднялся давешний пучеглазый пассажир. Он уже успел ополоснуть лицо и прическу в уборной, припудрить синяки и ссадины, застегнуть уцелевшие пуговицы.

Крупный план. Наплыв

С тайных колосников слева вспыхнул магний на полочке невидимого фотографического аппарата. Пассажир мучительно закрыл лицо растопыренной пятерней.

- Умоляю! Без photos! - последнее слово он произнес в нос на иностранный манер, и голос его был мучителен, в тон мучнистому цвету лица. Пассажир приложив ко лбу ладонь бессильно опустился на венский стул посреди сцены.

Стул вякнул всеми скрепами.

- Невозможно, я бы выразился! - Поланский встал навытяжку - держа на трех пальцах серебряный поднос с бутылкой и мизерной рюмочкой водки в которой преломлялся прямой пресный свет - который, как всегда, во время выступления крест накрест дали сверху на стул. - Уговор дороже денег, я бы выразился! Вы устраиваете меня репортером в штат еженедельника "Дилижанс", я молчу об инциденте хором, как покойницкая на Втором Городском кладбище. Но я же вижу - антр ну, что Вам просто необходимо выговориться. У Вас драма.

Пассажир зажмурился и поддакнул.

- Д-драма.

Поланский выразительно звякнул краешком рюмочки о бутылочный бок.

- Ну во-от... А если у нас драма - дружеская беседа, самое милое дело?

Пассажир размяк и пристально сглотнул.

- Надеюсь, все что я скажу останется между нами?

- Между нами! - заверил Поланский.

- Между нами... - повторил Шпачек и забарабанил пальцами по столу.

- Между, между, нами! - зашелестела на разные голоса медвежья тишина по углам. - межжду...

Магний снова вспыхнул на колосниках - да нет, это просто бессменный невидимка осветитель прикуривал от скверных шведских спичек и вправду, откуда в такой безлюдный пресный час фотограф мог оказаться в "Доме Праха".

- Водки. - сдался пассажир.

- Прозит - подал выпивку Поланский.

- Повторить.

Поланский не смутился, подал всю бутылку, которую пассажир тут же тиснул между ног.

Вместо подноса в руках Эдуарда Поланского возник блокнот - кляпспапир с серебряным карандашиком на привязи.

- Ваше имя, чин, титул?

- Дмитрий. Флигель-адъютант, штаб-ротмистр лейб-гвардии Конного полка. - пассажир смутился и понюхав водочное горлышко зарделся скулами: Великий князь.

- Ваш отец?

- Один из четырех дядей Императора, Павел.

- Ваша мать?

- Святая женщина!

- Подробнее.

- Я плод морганатического брака. Первая жена папеньки скончалась бездетной, вторая - родила меня в Париже в фойе "Кафе Этуаль". В два часа ночи. Я обделен любовью с детства.

- Не так быстро. Мор-га-на-ти-ческого брака - продиктовал сам себе Поланский - серебряный карандашик заплясал на чистом листе с красной строки.

Секунду спустя перед носом несчастного Матвея Адлера повисла злосчастная фотокарточка.

- Вам знаком этот человек?



- Да. - Адлер совсем сник.

- Его имя?

- О Господи, его все в городе знают, и вы тоже. Его отец - большая шишка, старший брат и маман - тем более, увольте меня от объяснений. Это задушевная беседа, или допрос?

- Как угодно - осклабился Поланский. И вдруг, уронив карандашик четко и раздельно произнес:

- Что сделал с Вами это человек?

Полупустая водочная бутылка звучно покатилась по доскам сцены, завертелась у правой рампы, как в похабной игре в бутылочку на мальчишнике - и замершее горлышко уставилось на "пассажира" пистолетным дулом.

Сценический свет побагровел - прожектор затенил убийственно-красный, приличный случаю, фильтр.

- Для танго нужны двое. - горько заметил Дмитрий. Встал со стула. Раздернул узел галстука.

Впился пальцами в спинку венского стула. Отвернулся на миг. И снова взглянул в пустой зал исподлобья, как бросают с ладони финку.


Переход кадра. Натурная съемка. Панорама.


... Пролетка- англичанка с единственным седоком медлительно и ласково катилась, почти не касаясь мостовой, мимо чугунной вязи ограды набережной канала, мимо отбитых по линии песочных и серых строений с масками на фронтонах, с выгнутыми балконами, с дубовыми дверями парадных. Цок-цок, перебили ладной рысью конские подковы по брусчатке.

Побежал через гостиничную площадь с летящим конным памятником посреди первый газетчик, прихватывая на лету слишком длинные рукава отцовского пиджака.

Альберт улыбнулся, откидываясь на сидении. Платок на плече промок тяжелым алым соком...

Город вставал впереди - бронзовый лев, положил тяжелую лапу на литой шар, наклонил кудри над Рекой, болотной зеленью поманили скверы из-за фигурных решеток.

Дубовые двери парадных подъездов недоверчиво щурились вслед - холодное солнце на повороте пометило отблеском утомленную двуколку.


Переход кадра. Павильон. Зал. Средний план. Сцена "танго".

Дмитрий остановился на краю сцены, крепко скрестил руки на груди. Блеснул пробором воскового полубокса. И ошпарил слушателей вопиющей пошлятиной.



... - Я встретил его в столице. Я оценил весь блеск и лоск его плесени. Мне показалось, что веки у него позолочены.
Он был ироничен, утончен и неврастеничен. Я перенял его повадки денди и сноба. Я бросил все, поссорился с близкими, расстроил две выгодные свадьбы. Серебряную и золотую. Мы сняли этаж в центре. Мы открыто жили в мансарде. Утром - круассаны и черный кофе, вечером - обед у "Леона", пармские фиалки и опера. А ночью.

- Ночью? - вскинулся Поланский.- Дальше!

- Мало помалу он вовлек меня в воспаленную жизнь ночного города. В полночь у черного хода нас ждало вульгарное авто. Я расшвыривал тысячи. Иной раз я ждал его до утра в грязных фойе, у дверей ресторанных кабинетов, в подворотнях и костюмерных. С вечера я не знал, где проснусь на рассвете. Он завел себе массу друзей: художники, поэты, балетные мальчики, американцы, мистики, проститутки... Старики-адвокаты, предпочитавшие девочек не старше восьми лет, но непременно - в белых панталончиках по колено и сами девочки, которые знали, что самое главное в жизни - плотно натянутые чулки.

Он возвращался под утро. В пять или в шесть. Он был ослепительно пьян. Он доставал из кармана черепаховую пудреницу с порошком. Делал на тыльной стороне ладони дорожку и говорил мне: Котик, одолжи зубочистку. У меня адски болит голова"

Больше всего на свете я любил тыльную сторону его ладони. После он целовал меня в щёку.
Один раз.
Вот
Сюда.

Но черт возьми - это... - Дмитрий отнял горячие пальцы от пунцовой левой скулы....

Пароль.

- Между нами - подхватил Поланский.

Отзыв.


Переход кадра. Натурная съемка. Панорама.


... Первые прохожие мало-помалу оживляли пейзажи города.

Разносчик от зеленщика с корзиной порея, прачка, молочница с тележкой, запряженной сенбернаром, невнятный господин в котелке с тростью в одной руке и пирожным "эклер" - в другой.

У витрины английского магазина, где на декоративной соломке были выставлены резиновые ванны "Утро Байрона", клюшки для гольфа и каучуковые гири для упражнения мускулов, торчала ни свет ни заря, раззявив рот - плотно в двадцать пять платков, шалей и салопных подолов закутанная баба - рыночная покупщица, зевака и кромешная дура.

Из прорехи в шали виднелся нос-пуговица, пухлые щеки и ямища рта.

Под мышкой у бабы скучал в промокшей суровой бумаге жирный снулый судак с белым вздутым брюхом. С носа и хвоста судака капал мутный сопливый рыбий сок.

Баба увлеченно разглядывала астрономический ценник оранжевой резиновой ванны и кружку Эсмарха. Баба ковыряла в носу указательным пальцем, и время от времени тетешкала судака, как младенца.

С Большой Реки в город возвращалось ветреное ненормальное утро.

С медленным сытым лязгом сводился дворцовый мост. Огромные шестерни, отвесы, цепи выдали в мазутном лязге обычную пляску, на судоходной глади вспять зарябили приморские "баранчики" волн. К прибрежным гранитам прибило течением утренний мусор.


Переход кадра. Павильон. Зал. Средний план. Сцена "танго".

В красном свете беспощадной уголовщины, Дмитрий признавался сквозь сон:

- В прошлом году мы ездили в Швейцарию. Устрицы из Лозанны. Гора Пилата. Фуникулеры, фондю, фотографии на пленэре.

Он пропал на полторы недели. Он бросил багаж на вокзале. Первый отель, второй, пятый, двенадцатый... Я искал его, подкупал портье, унижался, молился, пил.

В Берне я нашел его. Он кормил уток. Булкой. Он вел себя так, будто ничего не произошло. На нём был приталенный прогулочный пиджак цвета фисташкового мороженого. Я подошел сзади. Окликнул его. И когда он обернулся, я ударил его по щеке.
Вот
сюда.
Он улыбнулся. Он щелкнул крышечкой черепаховой пудреницы. Щелк... Ненавижу этот звук. Щелк-щелк! Он сказал:
- Котик. Я изменил тебе.
- С кем? - спросил я.
- С террористом Савинковым! - ответил он.

Туристический экипаж поворачивал на солнечной площади перед собором. Он догнал его, рискованно прыгнул внутрь и махнул мне рукой напоследок.
Он показал мне.
Вот этот
жест.


... Дмитрий, вымаргивая из породистых черносливных очей водочную патину, сделал знак горячий и непристойный, как аргентинский тангеро, - ударил ребром ладони о сгиб локтя.

- Это всё, что я получил от него за три года. Не считая запаха его волос на подушке и симптомов половой психопатии. В Семье на меня смотрели косо. Мне перестали подавать руку, поговаривали, что я заразился от него кожной болезнью. Нам запретили встречаться, ко мне приставили людей из охранного отделения, которые следили за каждым моим шагом.

Я научился петлять, прятаться по черным дворам, путал имена и даты, изучил подлую механику бегства и вранья.

Его привычки и причуды были пикантны, как вустерский соус.

Он писал мне сумасшедшие письма из ада, от почтовой веленовой бумаги пахло семенем и абсентом.
Он телефонировал из кабаков заполночь и просил: Котик, забери меня отсюда".

Я ехал на другой конец города, выручать его от невероятной сволочи.

Четыре негра и один черный бехеровский рояль на хрустальных копытцах.

Две монашки и один учёный датский дог.

Жирная католичка - креолка в черном корсете со страппоном и семихвостым хлыстом.

Сиамские близнецы из Гамбурга.

Китайская гимнастка- чревовещательница.

Абиссинский глотатель пламени.

Матрос Тараска. О! Матрос Тараска!

Иногда я дрался. Но чаще - платил наличными по его нечеловеческим счетам.

Каждое утро - балаган. Он доводил меня и себя до каленого бешенства.
Потом он падал на диван. Я приносил ему сердечные капли. Он закрывал глаза, когда я делал то, что обычно делают... потом.

В таких случаях.

Дмитрий выставил вперед растопыренные пятерни.

- Делал вот этими своими руками, ваша честь!

И тем же вечером
Опять
Он
Целовал меня в щеку.

- Мне пора ехать, котик. Я дам тебе знать через два часа послезавтра. Bye-bye.

Дмитрий сел верхом на стул, оперся подбородком и локтями на спинку.

И черным голосом закончил:

- Для танго нужны двое. Перед вами - номер второй. Господин "чтоонсделалсомной", прошу любить и жаловать. Вся штука в том, что несколько дней назад я решил, что мне просто необходимо
Его убить.

Поланский сломал карандашный грифель.
Пианист Ян Шпачек сухо хлопнул в ладоши и подбил итог:

- Баста. Все свободны.



Затемнение. Средний план. Натура.

Пролетка замерла у ворот желтого особняка на набережной малой городской реки.

Слева - полицейский участок - на том берегу - посольства и архитектурные прелести иностранных коллегий.

Над полицейским участком, близ особнячка - полудворца на набережной скучали круглые часы на столбе, которые никогда не показывали правильного времени.
Дворник уверял, что иногда окосевшие стрелки идут вспять. И всегда очень спешат.

На конюшню вели взмыленных коней. Обалдевший возница, выпросил из буфетной стопку, хряпнул и свалился спать на галошнице в людском этаже, в чем был, даже не сняв казенную куртку с желтыми галунами.

Певичка Три Креста, задрав вороную юбку выше колен, пробиралась под стеной дома, к открытому окну кухни.

Туфли мешали, она давно сбросила их, в лоскуты порвала сетчатые чулки - левый пополз стрелкой от подвязки на бедре. Ее знобило, то ли от кровотечения, то ли от азарта.

Она воровато обернулась - туда-сюда, приоткрыла окно шире, и ужом полезла внутрь, зацепилась парижским плетением чулка за гвоздь на подоконнике, ушибла колено, приятным тенором выругалась по-французски:

- Merde de Dieu!!!

И дальше, не останавливаясь рванула бегом по коридорам сонного дома.

Смазливой тенью, полуженской, полупацанской, изо всех сил стараясь не оставлять мокрых следов на безупречном паркете богатого дома - даже сквозняки здесь пахли лакрицей и музейной мастикой.

Босая, совсем босая Золушка, потерявшая и вторую туфельку.

Вслед ее беспокойному бегству пялились слепые римские бюсты и сонные прелестницы с портретов в тяжелых фамильных рамах.

У граненого зеркала на втором пролете лестницы

Певичка по имени

Три креста

Остановилась.

Лукаво на три четверти, отпечатала гасконское костистое лицо в театральной глубине ростового зеркала.

Быстро послюнив палец, поправила безупречно подбритую прядь на виске. Классическая британская стрижка на косой пробор. Бриллиантин.

Вздрогнула, метнулась прочь.

Хлопнула дверь спальни.

Хихикнула грудастая горняшка с перьевой метелочкой, обметавшая пыль с вензелей на потайной двери в оранжерею.

Гарсоньерка. Средний план

На раме китайской ширмы внахлест повисли наспех: шелковое платье, кружевное десу, правый чулок, левый чулок, непарная перчатка, перекрученная кишка эластичного бинта.

Прихлебывая из плоской нагрудной фляжки, Альберт вышел из-за ширмы босиком в костюмных брюках и жилетке.

Он наскоро запихнул концы незастегнутой сорочки за пояс, вздохнул, огладил бёдра и сильно уселся на подлокотник кресла у окна - фигурная резьба дорогой мебели впилась меж ягодиц - он даже не поморщился.

Нашарил на столике склянку с одеколоном. И промакнул виски зеленоватой "кёльнской водой".

На окошке спальни - белый тюль занавеси невинно подрагивал на сквозняке - в фарфоровой вазочке - "берцовой кости" стоял свежий майский нарцисс - солитэр. Под донышком вазочки виднелась оперная программка - рисованная вручную в стиле Сомова.

За дверью послышались уверенные старческие шаги.
Шваркали по вощеному паркету домашние туфли.

Альберт успел сделать еще один глоток коньяку из фляжки, прежде чем отец рванул дверь на себя.

Огромный силуэт отца заслонил дверной проем. До паркетных "елочек" - водопадом спускались полы барского халата. Военная выправка. Седые бачки. Оба кулака разжались-сжались. Желвак вспух под челюстью. Старик не спал ночь - сразу видно.

- Папа! - вскрикнул Альберт, поднимаясь навстречу - тяжелая ладонь отца въехала ему в куриную грудинку, тиснула назад в кресло.

- Альберт. - хрипло выговорил старик. - Где ты... Вы... были трое суток. Особенно прошлой ночью?

- Трое суток? Где я был? - лоск и блеск уверенного в себе бонвивана улетучился, Альберт лепетал как гимназист-двоечник у доски - Папа! Я все моментально объясню. Видите ли, курсы английского языка. Новейшая метОда, адски модно... Во сне...

Отец крепко оперся кулаками в подлокотники кресла и быком навис над Альбертом.
Сказал отстраненно и веско:

- Знаешь сынок... Я тут подумал и пришел к выводу. Что мне просто необходимо. Тебя убить.





@темы: все, кроме смерти

URL
Комментарии
2009-06-02 в 22:39 

Мари Анруа
"Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут!"
Ох..Здорово.

2009-06-02 в 22:41 

vse_krome_smerti
Вы звери, господа! (с)
Мари Анруа Спасибо :) На самом деле очень рад, что это читают, кино никогда не снимается "в стол" :)

URL
2009-06-02 в 22:45 

Мари Анруа
"Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут!"
vse_krome_smerti
Ну, правда замечательно)
Ещё :)

   

Все_кроме_смерти

главная