vse_krome_smerti
Вы звери, господа! (с)


В зале раздался выстрел.

Три креста упала навзничь от первого выстрела, венский стул беспомощно опрокинулся всеми четырьмя гнутыми ножками в пустоту.

Нет-нет.

Женщины закричали чуть позже - фора ровно десять секунд.

Если криминал вторгается в течение жизни, как шило в глазное яблоко -хлоп-хлоп - и потекла кровь и слизь, то у женщин всегда есть десять секунд, чтобы успеть закричать, как следует.

Вслед за сверлящим сопранистым визгом, сильно и весело разбилась хрустальная дребедень, кто-то, рванувшись от столика, смахнул рукавом дорогую богемскую икорницу на витой ножке, раздрызгался по скатерти зернистый деликатес.

Ян Шпачек с древесным треском захлопнул крышку рояля. Снял повязку с глаз.
Встал.
В кукольном поклоне кивнул белым лбом. И ушел за правую кулису.



Умница-осветитель убрал со сцены весь свет - так задергивают зеркало в доме покойника.

Затемнение. Общий план.

В гардеробе записные трусы, оберегая нервических дам-декольте, рвали у обслуги из рук пальтишки и шарфы.

- К чертовой матери отсюда!

Крупный план. Зал:


Старуха за угловым столикам качнула высоким шиньоном, глянула под скатерть, где скорчился перепуганный "гимназист" и вдруг затрещала в ладоши, как хлопушка в сумасшедшем доме:

- Хорошая программа. Весело. Выше ножки! Выше!

- Гадина! - шепотом произнес "пассажир"


В руках его остывал отрыгнувший пулю револьвер.

Перед глазами сумасшедшего еще маячил газовый синеватый блеск силуэта певички по имени Три Креста, так бывает, если пристально смотреть на свечу, а потом зажмуриться.

Ему было, что сказать в пустоту:

И он сказал тут же, внятно, как в рупор:

- Сукин сын. Тапетка. Бардаш. Не больше, чем ничего. - он непристойно затолкал дуло пистолета в рот.

Серые от ненависти губы округло задергались вокруг вороненого дула.
Вышибала опомнился - повис на его локтях, свалил подножкой.

Вырвал оружие, слегка поранил мякоть губы, и прыснула на породистую раздвоину подбородка кровяная, слюнная юшка.

Пассажир силился подняться, и слепо, как тюлень, елозил животом по полу. Лопнул и пополз по шву, открывая шелк рубашки, пиджак.

- Не. Больше. Чем. Ничего. - монотонно повторял сумасшедший. Вышибала давил его коленом. Бежавшие к выходу мужчины, безотчетно, глупо ввязались в свалку, затрещала ткань, озверело катались тела по красному паласу. Молотили кулаки.

В борьбе пассажир выронил проклятую карточку, которую он показывал при входе, фотография порхнула вкось, и тут же ее - как первую в году бабочку на счастье - прихлопнул черно-белый штиблет.

Перезрелый официант с брюшком - белое полотенце через сгиб локтя, котовий анфас - виртуозно шаркнул подошвой, задвинул карточку за львиную ножку столика.

Он воровато поднял добычу с пыльным отпечатком рифленой подошвы, обдул пыль, близоруко присмотрелся, узнал лицо и тихо присвистнул.

Сунулся к дерущимся:

- Господа! Господа, я бы выразился! Нельзя так! Деликатнее, умоляю! - он ловко внедрился в кучу-малу, и выволок под столик самоубийцу. Оба легли, как тюлени, притиснувшись щека к щеке.

-Ваше высочество. - не стесняясь выговорил официант - Вы меня не знаете, я вас знаю - но меня зовут Эдуард Поланский, это факт, я бы выразился.

- Пошел вон!

- Как прикажете. Но прежде - один вопрос, я бы выразился: Вы хотите, чтобы завтра эта история со стрельбой попала в газеты? На первые полосы?

- С-сколько? - черным голосом спросил "пассажир".

- Деньги - это примитивно, - заулыбался Поланский. - Страсть бескорыстна. Сами посудите, разве он имеет твердую цену?

Официант разомкнул пухлую ладонь, как показалось, вовсе без линий и показал карточку.

"Пассажир" явственно скрипнул зубами.

- Уберите его, Бога ради! Не хочу. Что он сделал со мной.

Поланский приобнял его за плечо, усадил и заботливо промакнул кровь уголком нечистой салфетки. Разговор встал на деловые рельсы.

- Мне нужна от вас сущая мелочь. Протекция. В газету. Давно хочу получить местечко, писал заметки, обзоры, скетчи, фельетоны ходил по редакциям, не берут. Не ценят, - официант осекся и насторожился - А кстати, что же он сделал с вами? Давайте разберемся…

- Оставьте меня в покое. - взъярился "гость" - Я не занимаюсь прессой.

- И не надо! Ей займусь я! - возразил Поланский - от вас мне нужно одно - звонок ночному редактору и ручательство от Вашего имени.

Тревожные голоса, топот ног, ругань совершенно заглушили их дальнейший разговор.

Поланский жарко излагал свои требования, вертел короткими пухлыми пальцами.

Пассажир, дослушав, равнодушно кивнул.

- Я согласен на ваши условия. Будь вы прокляты.

И на четвереньках выбрался из-под стола.

Сцена, кабинет. Общий, средний. диалог "восьмерка"

В директорском кабинете "Праха" Ян Шпачек, ругаясь под нос, плеснул в походную складную стопку дешевого коньяка - клопомора, других марок не признавал.

На сквозняке шелестели завернувшиеся рулоны старых афиш.



На одной из них стоматологически оскалилась старлетка Три Креста.

Шпачек выхлебал стопку досуха досуха.

Зажег керосинку и хмуро буркнул никому: "Не-при-ят-нос-ти."

И только сейчас заметил певичку Три Креста.

Она сидела в углу, уставив на Шпачека зареванные глаза - длинные борозды дешевой туши ползли до скул.

Правая ладонь стягивала разорванную выстрелом небогатую мякоть предплечья.

Сползла лямка платья. Между пальцами, как повидло, выдавился кровяной сгусток.

Ян Шпачек понимал в ранах.

Десять лет назад, в декабре, он тащил на руках к карете скорой помощи солистку, неудачно сделавшую аборт, при помощи горячей ванны с горчичным порошком и крючка от гардеробной вешалки.

На липкую клеенку в экипаже он положил теплый труп и навсегда запомнил, как пухлые яркие кляксы отсрочили их короткий путь по снежной крупе.
Памятен был и блевотный плеск, с которым прислуга опростала горчичную воду из таза в помойную яму, где в конечном итоге окажется всё - парики, бенефисы, вытравленные плоды, ресторанные объедки и программки отгремевших ревю

У Яна Шпачека в тот давний день были все основания нести на руках эту женщину.
Она тоже любила петь спиной к залу. У нее тоже не было голоса. Она тоже стриглась коротко, как тифозная и отзывалась на имя "Жан".

Ян Шпачек оценил рану Три Креста, как пустячную, больно стиснул пальцами её впалые щеки.

- Полиция? - спросила певичка и уронила измаранную руку.

Предплечье было ссажено и обожжено пулей.

Шпачек кивнул.

- Помоги. Мне нужно уйти. - Три Креста повела глазами - сверкнула в зрачке нечаянная свечечка отчаяния и бешенства.

- Это не моя печаль, девочка. - пианист огладил ее ключицы. Три Креста приластилась скулой к его ладони.

Встала, плотно прижавшись лопатками к дешевым обоям с букетами, и повторила не своим голосом, низким и слабым одновременно:

- Помоги!

Она медленно сволокла с макушки на лоб черное каре парика, обнажилось белое сало пробора, прямо подбритые английские виски.

И довершила дело, сильно рванув перед шелкового платья на плоской бледной груди с редкими темными волосками.




Ян Шпачек вытер ладонь о жилетку и сказал:

- Жаль.

Смена кадра. Общий план. Сверху.

Заспанный полицейский отряд уже вступил в парадные двери "Дома Праха"...

- Всем оставаться на местах.

На балконах зажглись тусклые пристальные фонари.


Кабинет. Средний.

- Почему ты не сбежал сразу? Ты врешь, тебе не нужна моя помощь. Зачем ты пришел ко мне? Где твоя одежда?

- Бросил в женском сортире. Пан Шпачек, я должен был попрощаться. - ответил Альберт - Я благодарен вам, как никому. Вы играли, я пел. Я был очень счастлив. Теперь всему конец.

- Всему конец - согласился Шпачек и глазами показал на приоткрытое окно. - Не ломай комедию.

Директор откинул одну из афиш, за ней открылся черный электрический рубильник.

Шпачек крепко дернул вниз веретено рукояти.

Дом Праха ослеп.

Шпачек ценил прогресс и убил на электрификацию заведения немалые деньги - его дом был третьим в Городе на Реке после губернаторского дворца и крупного универмага, куда провели долгожданное электро.

- Шевелись! - зашипел Шпачек.

Снизу вверх его мясистое лицо освещала керосинка.

- Я боюсь темноты... - оправдался Альберт. Каблучок отпечатал след подковки на белой масляной краске подоконника.

Нервно хлопнула створка окна.

По коридору протопали сапоги. Кулаки забарабанили в дверь.

Шпачек не спеша отпер.

Замаячили встревоженные мордочки хористок, серьезные кирпичные челюсти полицейских, силуэты всех дежурных злых духов-официантов.

Все это попугайскими голосами наперебой загалдело:

- Что? Что? Что? Что?

Ян Шпачек ответил:

- Ничего. Сохраняйте спокойствие, дамы и господа.


Переход кадра.

Арка. Круглая тяжесть свода - как ее только поддерживали мускулистые морские старики, которые по прихоти модерна украшали фасады Города. Улицы медно зеленели в рассветной мути.

Гербовой экипаж замер под липой. Кучер дремал. Поник между ног длинный гибкий бич.

Три креста отворила дверцу, упала в полуобмороке на сафьяновое сидение.

- Барышня... Вам нельзя! Частный экипаж! - встрепенулся кучер, но барышня рявкнула знакомым голосом:

- Гони, болван! К рассвету - дома!

- Извините, ваша светлость. Не признал. Сей момент.

Фаэтон - эгоист рванул с места в галоп.

Подковы высекли белые искры по брускам мостовой.



Фиолетовые купола двух соборов города всплывали из приморской стеклянной пустоты и меркли.

В канале плеснуло весло. Выматерился грузчик на гранитной пристани.

Хлебные лавки освободились от ставен - из пекарен привезли первый финский хлеб, калачи, сайки, свадебные караваи, обсыпанные мукой, украшенные тминными запятыми и яичной глазурью.

Утро.

"Для кого это, для кого это?
Для тебя, мое прелестное дитя.
Был ли счастлив ты? Был ли счастлив ты?
Был ли счастлив?"

@темы: все, кроме смерти