08:04 

4. Дом Праха

vse_krome_smerti
Вы звери, господа! (с)


Ретроспекция. Крупный план. Надпись:

«Складъ Волшебных фонарей, товарищество Смитъ»

Канареечная вывеска на пересечении Шорной улицы и Литейного проезда, слева, от канала, закованного в зернистый привычный для города карельский гранит.

Эта вывеска-первое, что бросается в глаза. Под вывеской арка. На красных кирпичах белеет бахрома объявлений. Туда–то нам и надо.

В арке стоят у стены рядком тихие барышни с черными бархотками на белых шеях.

Внимание: вывеска врет.



В арке и слепоглухонемом дворике за нею–нет никаких фонарей, а «волшебства» начинаются исключительно после полуночи.

Дверь. Вздохните, и дотроньтесь до медной ручки в виде оскаленной морды сатира, постучите кольцом два раза и вам отворят.




Атакованы все пять чувств!

Кафе–мюзико "Дом Праха" бегло картавил по-французски, дарил нежный звон фальшивого хрусталя единственной, но обширной люстры под потолком, вытертый алый бархат полукресел и фривольную соломку дачной мебели, синеватый дымок поддельных сигар и чистейшей константинопольский анаши, доступных арлекинок в радужных ромбах, факиров с огнем во рту, румына со скрипкой и грека с флейтой пана, привкус жареных фисташек, печеных яблок в карамели, турецкого кофе и мускатного вина.

Доброй ночи старый Монмартр, «Клозери де Лила», «Проворный кролик» и Мулен – Руж. Ах, ты мельница, ах, Мулен – Руж, для кого мелешь ты, Мулен–Руж, то ли для смерти, то ли для любви.



Розовые кружева десу, блестки на веках, шелковая канареечная подвязка на черном со стразами чулке, страусиные плюмажи, хрустальные туфельки, мушка над круглым черешневым ротиком.

Это не женщины, а шампанское.

И раз уж выпустили кордебалет кадрили, с громом каблуков, с куражом, с блеском на маленькую бархатную сцену в конце зала – только и остается что швырять мятые кредитки на подносы напомаженных официантов, аплодировать стоя, срывая к черту тесный целлулоидный воротничок:

"Браво, пташки! Выше ножки! Выше! Выше!».

Какой публики только не бывает в "Доме Праха".

Здесь купцы–гостинодворцы и фальшивомонетчики, посредственные поэты и талантливые карманные воры, модистки и позолоченная молодежь.
Здесь пожилые нимфоманки в сопровождении жиголо с вертлявыми жопками, актрисы императорских театров и вечно пьяная офицерня. Здесь раскормленные пассивные секретари ерзают на коленях у высших сановников Империи, а за соседними столиками, поплоше - мрачные студенты, еще никого не застрелившие в Сараево, полицейские и священники - первые - в штатском, вторые - в мирском.

Здесь заключаются миллионные сделки, совершаются фиктивные браки, революции, контрреволюции и собачьи свадьбы.




"Дом Праха" поносят во всех газетах, как вертеп разврата и язву на строгом лике Города на Реке, даже название пугает полицию нравов и старых девушек, но ничего криминального нет.

На самом деле, здание театра - варьете, проектировал строгий немецкий архитектор Александр Прах.
Так что Дом Праха, он и есть дом Праха, но зато - согласитесь - звучит.

Выше ножки, пташки! Выше!



Чешский тапер, музыкант-лабух Божьей милостью, прожженный жох - Ян Шпачек с завязанными глазами за роялем доказывает, что в гамме куда больше семи нот. Когда замирает ураганный канкан–каскад, Ян Шпачек поддает такой медленной тоски, что сердце западает, как слоновой кости клавиша.

И тогда происходит то, ради чего собственно в последние два месяца стоило ходить в Дом Праха.

В сизый табачный дым зала, дробясь в тусклых зеркалах выходит из–за плюшевой занавеси певичка.

Узкобедрая и безгрудая, как подросток, в узком черном платье разрезанном по бедру так, что видна вечная сетка чулка, она ложится на крышку рояля, равнодушная ко всем страстям человеческим, как литой золотой слиток в имперском банке. Она тушит окурок в подошву алой туфельки–лодочки на невыносимой высоты каблуке.

Поет, вскинув жилистую руку в театральной перчатке до локтя.

Поет, как дети кричат во сне, не заботясь о словах.



Поет, стоя спиной к залу, ее худые лопатки не дрогнут даже от крика или выстрела.

А уголовщина в «Доме Праха» случается, конечно, редко, но всегда почему-то под утро.

Стреляют в люстру, в крахмальный пластрон соседа, в собственный висок, в зеркала и в Божий свет, как в копеечку.

Злачное место: Проститутки. Карты. Векселя. Честные налетчики. Самозванные князья. Серебряные ведерки с ледяными бутылками «Абрау-Дюрсо», белые скатерти с кляксами крови и вина – сладкий сон провинциального купчика или дворянского недоросля.
Желаете красивой жизни в стиле "ретро"?
Один момент-заряжай, пли, выноси!



Смена кадра:



Однажды к директору Дома явился невнятный господинчик и предложил прослушать француженку-певичку с последними французскими куплетами.

Директор брезгливо согласился. Визитер в назначенный день привел костлявую особу, если отмыть - лет двадцати двух, в мышиной жакетке и юбчонке того же достоинства, в нафталиновой чернобурке и мушкетерской шляпе.

Директор, а собственно, что скрывать, сам пианист Ян Шпачек, сел за инструмент, взял с голоса девицы несколько аккордов, и внимательно замер, когда она запела.

Слабость слуха и гортанные переливы альта.

Дурно? Даже более чем дурно.

Но изюминка определенно есть, даже не изюминка, а добрая доза стрихнина. Так-так.

Девица, спела, все, что помнила.

Шпачек хлопнул крышкой рояля. Отрезал:

- Беру на две недели. Как тебя зовут.

- Три креста - неожиданно хриплым баритоном ответила певичка (курить надо меньше) и глянула исподлобья, поправила отклеившуюся накладную ресницу. - Имени на афишу не надо, я замуж выхожу. - это ее почему-то развеселило. - За-амуж! По любви! - повторила она и схватившись за край рояля, совершенно неприлично заржала - да так заразительно, что сам Шпачек показал желтые зубы и захрюкал, как верблюд.

- Черт с тобой. Инкогнито.

На свежей афише напечатали праздничным аршинным шрифтом арт нуво:

"Дебютантка + + +, прямо из !Парижа! Употребляема в высшем обществе! Грация! Фурор! Дебютный номер - chansonette "Мое прелестное дитя". Бисирует по желанию почтенной publique."



В первый же вечер она вышла на сцену, ослепленная светом, в нелепом голубом хитоне, с серебряной нитью на тюлевом шлейфе. На вороной лоснящейся от помады стрижке "а ля гарсон", с завитками на скулах - высоченный плюмаж из голубых и белых страусиных перьев.

На микроскопической груди - ключичные кости и ямка очерчены синими тенями, нитка фальшивых, ну конечно же фальшивых бриллиантов, и в левом ухе - дань эксцентрике - серьга солитер, тяжелая каплевидная жемчужина - бесспорно все это просто бижутерия, ну откуда, у маленькой тощей пигалицы настоящие камешки, но как блестят - глазам больно.

Певичка слышала оркестр из ямы отдаленно, в диком страхе дебютантки. Оперлась на спинку бутафорского стула, в одиночестве стоявшего на сцене. В зале из сострадания кто-то похлопал.

"Райские грезы" - прозвучали фальшиво. "Тонкинка" - еще того хуже.

Шпачек за кулисами сплюнул и отвернулся.

- Мое прелестное дитя. - не своим голосом сообщила Три Креста.

В зале кушали и пили.

Она запела.

Заржавели жующие челюсти. У старика за ближним столиком повис из пасти лепесток пармской ветчины, как язык сенбернара.

Когда отзвучали последние такты шансонетки, зал помолчал.
Потом грохнули самопальным треском аплодисменты.

Три креста по-мужски широко оседлала стул, так что с треском порвался голубой тюль подола и разъехались мосластые ноги в дурацких туфлях.

И вдруг, по-английски, взвизгнув нечто вроде "wow"!, она вскочила, отшвырнула стул в зал, и, задрав юбку до колен, вбила коваными каблучками в доски сцены бешеную чечетку. Длинная серьга тяжело хлестала ее по шейной жиле.

В тот вечер Три креста бисировала трижды.
Две недели ангажемента сменились трехмесячным.

Правда, Три Креста, тут же стала диктовать условия, и появлялась в Доме Праха раз от разу - за день предупреждая о выступлении.
Шпачек пошел на уступки. Чертова кукла давала сбор. С этого дня он аккомпанировал ей сам.




После номера Три Креста с гортанным равнодушием говорила «Merci, козлик» плешивому банкиру, который совал мятую купюру за ее
подвязку.

Она никогда не спускалась в зал, не вступала в переписку, не забирала из за кулис цветы и бонбоньерки. Ускользала от слежки и отсекала все попытки знакомства, чем только распаляла интерес.

Прощаясь с публикой, Три Креста прикладывала узкий палец к губам и быстро закрывала серые глаза с ернической перчинкой зрачка.

Дом Праха ждет гостей.
Всегда – с полуночи до пяти.




@темы: все, кроме смерти

URL
   

Все_кроме_смерти

главная