vse_krome_smerti
Вы звери, господа! (с)


Средний план. Наплыв. Натурная съемка.
Май.

Большая Дворянская улица. Поздний вечер. С пьяных глаз россыпи не складываются в созвездия.

Витрина Галантереи. Ставни. Вывеска бакалейной лавки. Окорок из папье маше на цепке: "Гастрономiя"

Газовые фонари. Уютный свет под козырьками парадных подъездов. Тени поздних прохожих.

Только что прошел ливень, меж брусками мостовой тикают ручейки бурой воды с городским мусором, сливаются в один и последний, самый сильный поток винтом уходит в решетку водостока.

Проносится пролетка с ливрейным кучером - без "номера", но с гербом.





Пара серебряных залетных с остриженными под корень хвостами (о!Британия!) казнит мостовую тонкими летними подковками.

Гербовая пролетка элегантно лавирует на поворотах, как голубая акула в глубине.

На алых ювелирных подушках – два пассажира. Оба похожи на силуэты в рекламных проспектах.

Первый, под стать пролетке - иероглиф тушью на мелованной бумаге. В наличии - весь джентльменский набор, дитя Луны, аквариумный Левиафан. Паучьей тонкости кисти рук, высокий лоб, узкое гладкое лицо а ля Бердслей, безупречный костюм-тройка, цвета ванильного сахара, белые ломберные перчатки со стрелкой.
Английская тросточка между ног.



Глядя на него, можно легко представить, что существует особая декоративная порода людей, вроде бразильских бойцовых рыбок или пекинских собачек.

Второй – не менее классичен, реклама молочного шоколада братьев Райзингер: упитанный херувим, в нелепом бархатном блузоне с индюшачьим лиловым бантом, что наверное кажется ему страшно смелым штрихом. Румянец, ресницы, губки–бантиком, все это - оптом.
На недобром ухабе парочку подкидывает, коротко переглядываются и смеются.

Первый - сын генерал-губернатора Города, Альберт.

Второй - а черт его помнит... Никита? Мишель? Да, да, точно Мишель Вавельберг, папенька его, из старых немцев, держит банкирскую контору, пару лет назад отгрохал здание банка и доходный дом окнами на Проспект.



Альберт наклонился к спутнику и продолжает только что прерванный разговор.

Журчит с фарсовой издевочкой и хрипотцей фальцет, Альберт манерно картавит на "р" и "л", речевой порок выработанный годами.
Пролетка замедлила ход.

- Мишель, все, что ты мне только что изложил - это дичь. Тебя послушать, так достаточно было одной маленькой смуты в столице, чтобы дрогнули губернии и грянуло над нами всеобщее счастье.

Ну был я в столице. Все видел. И что: Обычный студенческий митинг. Распухшие морды третьекурсников, которые орали: "отечество в опасности" и растяпы в мундирах, которые увещевали и не пущали, когда надо было стрелять, стрелять и еще раз стрелять!
Это что ли твое возрождение и новые веяния? На деле все гораздо проще. Человеку нечего делать. Вот он и нацепляет погоны или бегает с флагами, заметь, без штанов. Тигр, хомяк, паук или амеба не устраивают революций. Они кушают и занимаются остервенелым совокуплянсом. И не надо морщиться. Повторяю по слогам: ос-тер-ве-не-лым со-во-ку-плян-сом!"

У Альберта сегодня благодарный слушатель. Он умеет многое, например: пугаться, как девушка–мышонка, бледнеть и пускать голосом незрелого петушка.

Мишель сегодня совсем взрослый, удивительное дело, ему еще ни разу, кроме как на Рождественской Всенощной не приходилось видеть ночной город, а сегодня все по иному, без папеньки и маменьки, которые упорно не замечали того что "Мишенька" уже четыре года как бреется.

Сегодня ему все можно.

Например, можно закурить.

Альберт угадал мысли дебютанта, подал серебряную табакерку прошлого века и новомодную машинку для скручивания папиросок.

Мишель схватил, дурилка, уж больно чисто высвистывал лихой кучер и весело печатали шаг лошадки. Мишель закурил, неумело, кроша кубинский яблочный табак по французской бумаге:

- Альберт! Я говорю о высоких вещах: о духе нации в конце концов! А ты все сводишь к половому вопросу. Значит, стрелять? Тебе хорошо говорить. Отец губернатор, мать - шифрованная фрейлина.

Мишель перехватил насмешливый взгляд Альберта и сконфузился:

- Но другим не так повезло, приходится доказывать властям, что есть высшее право! Право молодости! Право гражданина! Завтра нас всех ожидает нечто новое! Иначе ведь и быть не может. Иначе - цензура, ужасная стерильность нравов, филистерство, косность, предрассудки. Прилизанное официальное искусство...

Мишель закашлялся от жесткой затяжки, согнулся, но все же продолжил:

- А тюрьмы, карцеры, труд заключенных? Неграмотность, чахотка? Бюрократия, воровство повальное? Да что я тебе говорю, будто ты газет не читаешь? Вот ты можешь даже в жандарма плюнуть. И все обойдется, потому что потом ты сунешь ему в зубы кредитку. А как же мы? Нам тоже хочется правды. В нас, прикажешь стрелять?

Альберт покровительственно похлопал Мишеля по бархатной мягкой спине. Улыбнулся узенько, очертил перчаточными пальцами абрис скулы. (улыбка № 45, задействована треть лицевых мышц)

- Миша, Миша... Ты не умеешь курить. Держи мятный леденец, заешь возрождение нации. Не могу слышать, как ты перхаешь. В кого стрелять? А это мне, мой милый, глубоко до полкового барабана. Я - штатский. Канцелярия, этапы - м н е до этого какое дело. Живя на кладбище, дорогуша, всех не оплачешь. Да, я могу, а другие не могут. Так пусть собирают марки. Играют в фанты. Бегают в мешках.
Если вся ваша правда сводится к тому, чтобы наплевать в рожу полицейскому.

Мышки живут в подполе, птички - в небесах. А летучая мышь - это урод. Революции нельзя делать тем, кто не может позволить себе носовой платок и коробку воротничков.
Знаешь, Мишель, все к черту, поехали кутить в "Дом Праха". Выпьем за тигров, хомяков и лягушек, наших мудрых родственников."




Шарахнулся и чуть не сел на тумбу пожилой господин – из припозднившихся прохожих.

И куда носит на ночь глядя старого матрацного клопа, в профессорском пальтишке, с кошкой на воротничке, в дурацкой шапчонке пирожком из поддельной каракульчи, не по сезону тепло одет, старые кости ломит, а ведь носит, сушеного валуя, да так что еле выскочил нехорошим зайцем из–под колес пролеточки, разронял кульки, пенсне, палочку свою инвалидную,

И нет бы ему перекреститься, да губами пошлепать, что Бог ребра уберег – ведь нет, шамкает вдогонку послушанному нечаянно разговору, подняв палец вверх:

- Уважаемый! Ау! Тигры, хомяки и лягушки не держат кучеров и не ездят пьянствовать! У них блохи. От них воняет. Еще они занимаются совокуплянсом строго по графику! Бунтари ваши-свора комаров. Напившись крови, передохнут! А вот за отечество обидно, молодые люди! Отечество - это Вам не народ. Это, знаете ли, идея. И –де-я! И-де-я!

Собирай кульки, ковыляй домой к своему латунному подстаканнику, к древней истории и словестности.
К неоплаченным счетам и рыжим тараканам в рукомойнике.

Большая Дворянская улица опустела.
И на углу погас неисправный фонарь.

На задворках заорал пьяный, от души смачно разбили стекло.
Стрёмно.


@темы: все, кроме смерти